Запах нового пластика всегда действует на меня странно. Вроде бы радость, почти детская, а где‑то под этим — тугая, вязкая тревога. Я сидела на полу посреди комнаты, вокруг валялись полоски скотча, шуршала обёртка от пенопластовых вставок, а передо мной сиял свежий чёрный ящик — мой новый стационарный компьютер.
Моя рабочая лошадка, моя надежда выбраться, наконец, из этого затянувшегося болота.
Я провела пальцами по гладкой боковой панели, ещё чуть тёплой после дороги, и почему‑то отчётливо вспомнила другой запах — сладковато‑кислый, липкий. Газировка, растёкшаяся по клавишам моего старого переносного компьютера, шипение пузырьков в щёлках, тонкий писк, вспышка на экране. И истеричный визг племянника:
— Мам, он сам выключился!
Тогда Марина устроила у нас дома «детский праздник». Просто поставила меня перед фактом: «Мы к тебе, у вас просторнее, да и Семке твой компьютер нужен, он в новую игру хочет». Я, как обычно, промямлила что‑то неуверенное, но не сказала твёрдое «нет». Мне всегда легче промолчать, чем вступать в спор. Особенно с Мариной, у которой любое возражение — будто красная тряпка.
Я помню, как её сын в жирных пальцах крутил мой стилус от графического планшета, как стучал по клавиатуре липкими руками. Я ходила вокруг, как привидение, с тарелкой салата, боялась даже сделать замечание. А потом он залил всё сладкой газировкой. Портативный компьютер затих, как раненое животное, планшет погас. В комнате запахло карамелью и подгоревшей пластмассой.
— Так бывает, — легкомысленно отмахнулась Марина, когда я, заикаясь, попыталась заговорить о ремонте. — Дети есть дети. Ты что, из‑за железа на ребёнка наезжать будешь?
— Марин, но это не просто так… — я тогда собрала все смелость, какая была. — Мне теперь в мастерской сказали… сумма очень большая.
Около двухсот тысяч за замену платы, экрана и планшета. Двести тысяч, которых у меня не было и в помине.
— С ума сошла? — Марина вскинулась. — Мы что, по‑твоему, должны отдавать такие деньги? Ты взрослый человек, работаешь, вот и зарабатывай. А на ребёнка не смей давить. Дети — это святое.
Она говорила громко, так, чтобы слышал Серёжа. Я искала у мужа глазами хоть какую‑то поддержку, но он уставился в пол и молчал. Только шевельнул плечами:
— Ну, Ань… Не по миру же мы пустим из‑за этой техники. Разберёмся как‑нибудь.
Разбиралась я одна. Выкручивалась, брала лишние заказы, спала по пару часов, платила мастерской частями. Год моей жизни ушёл на то, чтобы хоть как‑то залатать эту дыру. И всё это время Марина с сыном продолжали приходить, как ни в чём не бывало, разбрасывать по дому крошки, требовать включить старый, еле живой системный блок, который я еле наскребла на вторичном рынке. Я ловила каждое прикосновение племянника к клавишам, как удар.
И вот сейчас, когда я, наконец, смогла позволить себе этот новый, мощный компьютер для работы и разработки игр, колени у меня тряслись не от счастья. От страха. Что опять придут. Что опять скажут, что «всё в семье общее».
Звонок в дверь раздался, когда я как раз закручивала винтик на задней панели. Звонок был настойчивый, резкий, как у милицейской дачи в старом фильме. Я вздрогнула.
— Ань! — ещё через секунду донёсся знакомый голос. — Открывай, мы всё знаем!
Я знала, что Марина рано или поздно узнает про покупку. Но не думала, что настолько рано. Серёжа, видимо, снова не удержался и проболтался.
Я открыла. На пороге стояла Марина, в своём неизменном ярком пуховике, с запахом дешёвых духов, от которых у меня всегда кружилась голова. Рядом, запыхавшийся, топтался её сын, уже заглядывая мне через плечо в коридор.
— Ну, показывай! — без приветствия протиснулась она внутрь. — Где твой зверь?
Я машинально прикрыла собой проход в комнату.
— Марин, я занята… Потом…
— Не изображай, — оттолкнула меня она бедром, прошла, и через мгновение восторженно присвистнула. — Ого! Вот это машина! Семка, глянь, какое чудо! Прямо тебе под игры и учёбу!
У меня похолодело между лопаток.
— Это для работы, — тихо сказала я. — У меня крупный заказ, от него зависит…
— От ребёнка твоего зависит будущее, — перебила Марина. — Ему нужно развиваться, учиться, а ты тут со своими картинками. Ты же одна работаешь из дома, тебе и старый пойдёт. А ребёнку нужен нормальный.
Семка уже вертел в руках мышь, нажимал по ней, как по игрушке‑пистолету. По комнате пополз запах новой пыли, лёгкого нагрева пластика — компьютер только что включился, и тихое ровное гудение кулера смешалось с тяжёлым дыханием Марины.
— У нас в школе все уже с нормальными компьютерами, — вклинился он. — А ты чё, тётя Ань, жадная?
Я сглотнула.
— Марин, давай честно, — я повернулась к ней. — В прошлый раз твой сын испортил мой переносной компьютер и планшет. Мне до сих пор больно вспоминать. Я всё сама оплачивала. Я… не могу больше так.
Марина приподняла бровь.
— Ой, опять началось. Год прошёл, а она всё вспоминает. Ты что, список обид ведёшь? Сколько можно? Мы же семья. Всё — общее. Вон, мама тоже говорит: надо делиться.
Как по заказу у неё зазвонил телефон. Она, не глядя на экран, ткнула на громкую связь.
— Мам, мы у Аньки, — сообщила она. — Тут такое чудо стоит! Я говорю, что Семке нужнее, а она опять свои обиды вспоминает.
Голос свекрови, сухой, как старые листья, поплыл по комнате:
— Анечка, ну ты что? Это же ребёнок. Ты молодая, заработаешь ещё, а ему сейчас нужно. Нормальные люди не судятся из‑за железяк. Семья должна помогать друг другу.
От этих слов у меня в груди что‑то хрустнуло. «Нормальные не судятся…» Забавно.
— Я никого никуда не подаю, — процедила я, хотя мысль уже давно билась в голове, как муха в стекло. — Я просто хочу, чтобы мои вещи оставили в покое.
Серёжа, видимо, услышал голоса, вышел из кухни, вытирая руки о полотенце. Пахло супом и подгоревшей крупой. Он увидел компьютер, свистнул.
— Ого. Впечатляет.
Марина тут же накинулась:
— Брат, скажи ей! Ребёнку нужнее. Ты что, поддерживать жадность будешь?
Серёжа почесал затылок, посмотрел на меня виноватым взглядом.
— Ань… Может, правда, мы как‑то… — он запнулся, подбирая слова. — Смотри. У тебя же старый переносной ещё в кладовке стоит? Ну, залитый. Можно Семке его отдать, там что‑то восстановить, а новый… ну, пусть он иногда приходит, играет. Немного. Ты же всё равно не круглые сутки работаешь.
Внутри меня будто выключили свет. Я слушала и понимала: всё, что я делала целый год, все мои бессонные ночи, все страхи — для них это просто «железка, которой надо делиться». Даже этот новый компьютер, который ещё пах заводом, уже в их головах был перечёркнут и разобран на куски: это Семкино, это общее, это «ты же девочка, тебе не так важно».
В тот вечер, когда они, наконец, ушли, оставив за собой след из крошек и обидных слов, я долго сидела в темноте на кухне. Чай остыл, лампочка под потолком тихо потрескивала. Я смотрела в чёрное окно, где отражалось моё лицо — бледное, сжатое, и шептала себе: «Хватит».
Я написала Машке. Машка училась на юриста, потом устроилась в консультацию. Мы редко виделись, но переписывались через интернет.
«Скажи честно, — напечатала я ей дрожащими пальцами. — Если ребёнок сестры мужа испортил мою технику на крупную сумму, а они отказались платить, можно ли что‑то сделать сейчас? Прошёл год».
Она ответила почти сразу: «Можно. У тебя что‑нибудь осталось? Чеки? Акт из мастерской? Фотографии? Переписка?»
Оказалось, что я, как та, кого обвиняли в списке обид, и правда всё хранила. В отдельной папке — электронные письма из мастерской, фотографии залитой клавиатуры и планшета, сканы платежей. В ящике стола — помятые кассовые документы с суммой ремонта.
Мы встретились в небольшом кабинете, где пахло бумагой и кофе. Машка листала мои бумаги, морщила лоб.
— Ань, — наконец сказала она, — здесь очень даже всё серьёзно. Сумма — под двести тысяч. Это твоя техника, у тебя есть подтверждение стоимости, есть переписка, где они, по сути, признают, что ребёнок всё испортил. Можно подать иск о возмещении вреда.
У меня пересохло во рту.
— В суд? На Марину?
— Не на Марину, а на человека, который обязан отвечать за ребёнка. Но да, это будет выглядеть именно так. Ты сама решай, готова ли. Но, по‑моему, тебе давно пора обозначить границы. Ты же не обязана бесконечно быть удобной.
Слово «границы» как‑то странно отозвалось в груди. Я вспомнила, как прижимала к себе переносной компьютер, когда мастер выносил его с приговором, как стояла между племянником и старой клавиатурой, как закрывала собой двери комнаты. Все мои границы до сих пор были только телом и тихими «может быть, не надо».
— Поможешь? — выдохнула я.
Она кивнула. Мы вместе составили заявление, в котором сухими, чёткими фразами было написано то, что я год не решалась вслух произнести: «произведена порча имущества», «ущерб на сумму двести тысяч рублей», «прошу взыскать».
Когда я держала в руках пухлую папку с бумагами и повесткой в суд, подготовленной в консультации, руки всё ещё дрожали. Но где‑то внутри становилось светлее. Я больше не чувствовала себя жертвой, которая ждёт, когда в её дом опять ворвутся и что‑нибудь отнимут.
Марина позвонила через пару дней.
— Ну что, определилась? — её голос звенел от раздражения. — Когда мы заберём компьютер для Семки? Ему уже учёбу задают, а ты всё тянешь. Назови дату, я приеду с машиной.
Я посмотрела на серый конверт на столе. Толстый, тяжёлый. Провела по нему ладонью.
— Подъезжай в воскресенье, — спокойно сказала я. — Утром. В десять.
— Вот и умница, — тут же повеселела она. — Видишь, семья договорилась.
В воскресенье я проснулась рано, хотя было выходное. В квартире стояла тишина, только в коридоре тикали часы. Я заварила себе чай, но так и не выпила — в животе всё сводило. Конверт лежал в моей сумке, тяжело оттягивая ремень.
Звонок в дверь прозвенел ровно, как выстрел, за несколько минут до назначенного времени. Я вышла в прихожую, почувствовала, как под ногами скрипнул паркет.
Марина стояла на пороге в праздничном настроении, с широкой улыбкой. Рядом — Семка, уже в кроссовках, готовый утаскивать коробки.
— Ну что, поздравь меня, — усмехнулась она. — Наконец‑то у моего ребёнка будет нормальный компьютер. Давай, показывай, как упаковывать будем.
Я глубоко вздохнула. Серёжа выглянул из кухни, в руках у него была кружка. В воздухе висел запах чая и поджаренного хлеба. В коридоре чуть гудело от улицы.
Я не пошла в комнату. Я молча наклонилась к вешалке, достала из сумки толстый конверт. Бумага холодила пальцы.
И, впервые за долгое время глядя Марине прямо в глаза, протянула ей этот конверт.
Марина взяла конверт так, будто это уже её, привычным движением: как берёт вещи, людей, чужое время. Уголки её губ дёрнулись.
— О, расписалась? — протянула. — Молодец. Сейчас снимем, как ты передаёшь технику племяннику, — она уже потянулась к телефону, — пусть люди увидят, что у нас в семье не все жадные.
Она даже не сразу заметила, что конверт тяжёлый ненормально. Разорвала край ногтем, вытащила первую бумагу. Глаза пробежались по строкам, зрачки дёрнулись.
— Это… что? — голос хрипло сорвался.
В коридоре стало тихо так, что слышно было, как на кухне капает из крана. Серёжа поставил кружку в раковину, шагнул ближе. Семка перестал подпрыгивать и опустил рюкзак на пол.
— Это повестка, — сказала я, чувствуя, как внутри всё почему‑то наоборот успокаивается. — На возмещение ущерба. За залитый компьютер и всё остальное.
Она перелистнула. Там были копии чеков, оценка мастера, распечатанные сообщения, где её «да что ты, Анька, купишь себе ещё, Семка же ребёнок» теперь смотрелись как признание.
Лицо у Марины побелело, потом сразу налилось пятнами.
— Ты с ума сошла, — прошипела она. — Ты что делаешь? Ты на родную семью в суд идёшь из‑за железки?
Я молчала. Марина уже шла по привычному рельсу.
— Я же всем сказала, что ты передумала! — она резко повернулась к кухне. — Мама! Иди сюда, смотри, чем твоя невестка занялась!
Свекровь вышла, вытирая руки о полотенце. На лице — усталое ожидание очередного семейного «разбора». Она, видимо, приехала заранее, по Марининой просьбе, посидеть «на семейном совете».
— Что случилось? — спросила она.
Марина сунула ей бумаги почти в лицо.
— Вот, полюбуйся. Она решила содрать с меня двести тысяч за то, что мой ребёнок случайно плеснул водой! Двести тысяч, мама! За семью она решила в суд подать!
Свекровь стала читать, губы зашевелились. Я видела, как у неё дрогнули пальцы на краю листа.
— Анна, это правда? — тихо спросила она.
Я кивнула.
— Это не про «содрать», — старалась говорить ровно. — Это про то, что моя техника была испорчена. Я долго пыталась решить по‑хорошему. Но Марина только требовала новое и отказывалась платить за сломанное.
— Ты врёшь! — выкрикнула Марина. — Я тебе предлагала отдать старый ноутбук Семке, а ты вцепилась, как… — она осеклась, встретившись с моим взглядом, и сорвалась на другое: — У тебя детей нет, вот и не понимаешь! Ради ребёнка можно и потерпеть!
— Ради твоего ребёнка я уже много лет терплю, — неожиданно для самой себя ответила я. Голос у меня остался низким, спокойным. — Ломаные телефоны, залитые клавиатуры, твои «ну ты же всё равно для работы купишь ещё». Я больше не буду.
Марина развернулась к Серёже.
— Ты что молчишь? Скажи ей! Это же твоя жена с ума сошла! Ты с кем вообще, с нами или с ней, которая против семьи бумаги в суд подаёт?
Он опёрся о дверной косяк, как будто ему вдруг стало тяжело стоять.
— Я с ней, — произнёс он. Медленно, отчётливо. — Потому что это её компьютер. И потому что это уже не первый раз. И потому что ты действительно всё портишь, а платить не хочешь.
Марина замерла, открыв рот.
— То есть ты меня продаёшь из‑за какой‑то коробки с проводами? — она почти прошептала. — Свою сестру?
— Я никого не продаю, — он вздохнул. — Я просто больше не хочу, чтобы ты жила за наш счёт и делала вид, что тебе все должны. Ты испортила чужую вещь. Заплати. Всё.
Воздух в коридоре стал вязким. Свекровь тяжело опустилась на табурет у стены, села, прижав к груди тот самый конверт, как чужую, неприятную новость.
— Дети… — выдохнула она. — Как вы до такого дошли…
Марина вырвала бумаги у неё из рук, смяла, потом распрямила.
— Думаешь, ты выиграла? — кинула мне. — Я тебе такое устрою… Я всем расскажу, кто ты есть. Пусть посмотрят, какая у нас невестка — бездушная, жадная, бездетная. Ты ещё пожалеешь.
Она развернулась, толкнула плечом Серёжу, окликнула Семку. Входная дверь хлопнула так, что дрогнуло зеркало.
Тишина после их ухода звенела. Я стояла, прижимая ладони к прохладной стене.
— Анна, — свекровь подняла на меня глаза. — Может, вы как‑то договоритесь… Без этого всего?
— Я предлагала, — мягко сказала я. — Заплатить частями. Просто признать, что техника была испорчена. Она посмеялась и сказала, что я жадничаю. Теперь я буду решать через закон.
Свекровь опустила глаза. Впервые за много лет она не встала на Маринину сторону вслух, но и меня не поддержала. Ушла, сказав только: «Делайте, как знаете».
Потом началась вторая серия. Уже не в нашей квартире, а в телефоне.
Марина написала длинные сообщения в родительских чатах. Там я превратилась в «злобную тётку, которая тянет деньги с сестры за то, что ребёнок нечаянно пролил воду». Общие знакомые пересылали мне её записи из личной страницы, где она жалобно смотрела в камеру и рассказывала, как «родная семья предала её и её сына».
Раньше от таких слов у меня дрожали руки. Теперь я открывала папку с документами, перекладывала листы, добавляя новые: заключение мастера, ещё распечатки переписок, показания соседки, которая видела тот злополучный «визит» с залитой техникой.
По совету Маши я отправила Марине официальную бумагу — требование до суда: признать порчу имущества, оплатить большую часть суммы по графику. В письме было сухо и ясно: если нет — будет открытое разбирательство. Тогда уже придётся объяснять, почему ребёнок ломает чужие вещи без присмотра, а взрослая женщина отказывается отвечать за это.
Ответ не пришёл. Вместо него пришёл слух: Марина испугалась не меня, а слов «органы опеки» и «разбирательство». Несколько дней она металась, звонила свекрови, своему мужу, общим знакомым. До меня дошло, что вначале пыталась «договориться» — перевести мне символическую сумму и считать вопрос закрытым. Я отказалась.
Через какое‑то время мы снова сидели в той же консультации, только напротив теперь была и Марина. Помятая, со сбившейся помадой, но всё ещё с привычной обидой в глазах. Рядом — её муж, мрачный, как туча. Машка спокойно перекладывала бумаги.
Мы долго обсуждали условия. Марина пыталась спорить, торговаться, всхлипывала, но каждый раз натыкалась на сухие строки закона и жёсткий взгляд своего мужа, который явно устал от её выходок.
В конечном итоге она поставила подпись под мировым соглашением. Обязалась выплатить большую часть суммы в течение нескольких лет, официально признала порчу моего имущества. Для неё это было унизительно. Для меня — просто фиксация того, что я не сошла с ума, что правда на моей стороне.
Потом я узнала, что её родители устроили ей суровый разговор. Не про меня, а про то, что она позорит семью, что до суда довела. Они, конечно, считали, что и я перегнула палку, но впервые Марина оказалась не на пьедестале «бедной сестры», а в роли взрослого человека, который несёт последствия.
Жизнь после этого как будто расслаивалась. Мы с Серёжей почти не пересекались с его роднёй. Через несколько месяцев мы переехали в другую квартиру — небольшую, но нашу, без постоянного хода чужих людей. Вечером там было слышно только, как за стеной кто‑то стирает, да гудят машины вдалеке.
Мы договорились о простых правилах. Никаких «одолжи на время» без расписок. Никаких гостей в мой рабочий уголок, пока я за столом или пока техника включена. Даже Серёжа первое время стучал в дверной косяк, прежде чем войти.
Марина какое‑то время вообще не звонила. Потом я узнала, что по семье гуляют разные пересказы нашей истории: кто‑то шепчет, что я «с ума сошла с этими судами», кто‑то, наоборот, приводит меня в пример: «Вот, смогла отстоять себя». Меня это уже почти не задевало. Я просто жила.
В один тихий вечер я сидела за столом в новой квартире. За окном медленно темнело, от дороги тянуло тёплым асфальтом. На плите остывал чайник, на подоконнике лежала кошка, лениво шевеля хвостом.
На коленях у меня был переносной компьютер. На экране — письмо от юриста: к делу добавлено окончательно утверждённое мировое соглашение. Я перечитала знакомые строки, щёлкнула по кнопке, закрывая документ. Лёгкий щелчок крышки прозвучал, как точка.
Потом я развернулась к своему новому, мощному компьютеру. Нажала кнопку, экран мягко вспыхнул. Я открыла игру, над которой работала все эти долгие месяцы, по ночам, между заседаниями и сбором бумаг. Мой мир, собранный из рисунков, строк кода и упрямства.
Сквозь тихую музыку из колонок я думала о том, что самая большая победа — не эти двести тысяч на бумаге. Самое главное, что я наконец поняла: у меня есть право закрыть дверь, сказать «нет» и не оправдываться. И что впредь за попытки испортить мою жизнь или мои вещи придётся платить. Не только деньгами, но и потерянной властью надо мной.
Я провела пальцами по гладкой поверхности стола, вдохнула запах горячего пластика и бумаги, и впервые за долгое время почувствовала себя дома — в своей жизни, где границы принадлежат мне.