— И это всё? На это ты убила три месяца?
Хруст. Вы когда-нибудь слышали, как ломается жизнь? У меня она хрустнула, как лист дорогого ватмана. Игорь швырнул мои эскизы в мусорку. При всех. Буднично так, словно выкидывал огрызок яблока после обеда. В воздухе висел этот его вечный запах — «Cohiba», приторный, мерзкий табак, от которого меня уже тошнило. Он стоял, поджав губы, и смотрел на меня сверху вниз. Он всегда так смотрел — как на муравья, который случайно залез на его итальянский мрамор. А его свита за спиной уже кривила рты в издевательском смешке. Холуи. Все ждали, что я сейчас расплачусь. Упаду на колени? Буду собирать обрывки? А я просто стояла и смотрела на свои руки. Чёрная тушь под ногтями — она въелась навечно, ведь я не спала неделями, вырисовывая каждую линию этого проекта. Внутри, где-то под рёбрами, вдруг стало очень холодно. И тихо. Так бывает, когда что-то важное внутри человека умирает, чтобы освободить место для чего-то по-настоящему страшного. Вы знаете, на что способна женщина, которой больше нечего терять, кроме своей ярости?
Первый месяц после того дня... Боже, это был просто морок. Я ушла из фирмы Игоря с одним чемоданом и коробкой карандашей. Ни денег, ни связей — он же позаботился, чтобы в нашем городе мне даже вывеску для пивной не доверили рисовать. «Ты — никто без меня», — это было его последнее смс. Я читала его, сидя на полу в съемной однушке, где из мебели был только матрас и старый стол. И знаете что? Я не плакала. Вообще.
К середине второго месяца я поняла: либо я сейчас сдохну от жалости к себе, либо начну кусаться. Я начала работать. Прямо-вот-так, по 18 часов в сутки. Спала по три часа, ела какую-то лапшу растворимую. Мои пальцы были постоянно в графите, спина ныла так, что хотелось выть. Но я рисовала. Не просто проект — я строила свою крепость на бумаге. Помню, как-то ночью свет отключили, так я при свечах работала. Смешно, да? Типа средневековый монах. Но мне было плевать. Я нашла лазейку. Грандиозный тендер на реконструкцию старого квартала, о котором Игорь мечтал последние пять лет. Он думал, что он там единственный претендент. Наивный.
К третьему месяцу я была похожа на тень. Похудела на десять килограммов, глаза горели каким-то нездоровым блеском. Я зарегистрировала фирму-пустышку через старого знакомого из Питера. Игорь не должен был видеть моё имя до самого конца. Я знала его стиль — пафосно, дорого, но... пусто. Он застрял в своих «нулевых» с золотой лепниной. А я... я дала им жизнь. Камень, стекло, свет. Я вложила в эти чертежи всю ту боль, которую он в меня втаптывал двенадцать лет нашего брака. Каждая линия была как удар по его самолюбию. Я знала, что этот проект — мой единственный билет. Или пан, или... ну, вы поняли.
День тендера. Зал заседаний, дубовые панели, лица «сильных мира сего». Игорь вошёл как король. В своём костюме за триста тысяч, с этой своей самоуверенной ухмылочкой. Он меня даже не сразу заметил — я сидела в самом углу, в простом чёрном пиджаке, волосы убраны в тугой узел.
Когда объявили представителя «Норд-Дизайн», я встала.
Тишина была такая, что слышно было, как муха бьётся о стекло. Игорь медленно повернул голову. Его лицо… сначала это было недоумение. Потом — презрительная усмешка. Он даже наклонился к своему помощнику и что-то шепнул, тот прыснул. Мол, смотри, пришла позориться. Но когда я включила презентацию и начала говорить…
Я видела, как он меняется. Сначала он откинулся на спинку стула, скрестив руки. Потом подался вперёд. К середине моей речи у него начал подёргиваться глаз — его знаменитый нервный тик, который он так тщательно скрывал. Мой проект был безупречен. Он был дерзким, он был дешевле в реализации и в сто раз круче визуально. Когда я закончила, в зале повисла пауза. А потом… потом комиссия начала задавать вопросы. ЕМУ. И он поплыл. Он не знал цифр, он путался в материалах, он привык, что за него всё делаю я.
«Это… это сырой концепт!» — выкрикнул он, когда понял, что почва уходит из-под ног. Голос сорвался на визг. Его лицо побелело, а потом пошло красными пятнами. «Она работала у меня, она просто украла идеи!»
Председатель комиссии, старый седой архитектор, посмотрел на него поверх очков. Тяжёлый такой взгляд.«Игорь Витальевич, идеи этой женщины мы видим на экране. А ваши идеи… кажется, остались в прошлом веке. Присядьте. У вас дрожат руки».
Игорь рухнул на стул. У него реально дрожали руки — он пытался сжать их в замок, но пальцы не слушались. Он смотрел на меня, и в его глазах я впервые увидела не гнев, а животный страх. Он понял. Всё. Конец империи.
Контракт подписали через неделю. Когда юристы закончили возиться с бумагами, я вышла из офиса и увидела его. Игорь ждал меня у входа. Без машины, без охраны. Выглядел он… ну, скажем так, не очень. Мятый пиджак, какой-то серый цвет лица.
«Маш, ну давай поговорим, — начал он, и в голосе — ни капли былого величия. — Ты же понимаешь, что без моих ресурсов ты не потянешь. Давай объединимся? Я дам тебе офис, людей… Я всё осознал, правда. Ты — талант».
Я остановилась. Посмотрела на него — и вдруг поняла, что ничего не чувствую. Вообще ничего. Ни обиды, ни торжества. Просто передо мной стоял маленький, не очень умный человек.«Игорь, — сказала я тихо, но так твёрдо, что он аж отшатнулся. — Помнишь, ты говорил, что я — муравей? Так вот. Муравьи могут поднять груз в пятьдесят раз тяжелее себя. А ты… ты просто раздутый пузырь».
Я развернулась и пошла к своей машине. Теперь у меня была машина. И офис. И люди. А у Игоря… у Игоря начались проверки. Оказалось, что когда ты не платишь налоги годами и хамишь нужным людям, удача отворачивается очень быстро. Его фирма обанкротилась через полгода. Квартиру заложили, коллекция машин ушла с молотка. Справедливость — она такая, иногда долго запрягает, но бьёт всегда в точку.
Прошло пять лет. Я сейчас сижу в своём кабинете на тридцатом этаже. За окном — тот самый квартал, который я построила. Моя гордость. Моя жизнь. Ко мне в субботу иногда заходит бывшая свекровь.
Да-да, та самая, что называла меня «бесприданницей» и «приживалкой». Теперь она приходит молча. Садится в углу, пьёт чай и смотрит на меня с каким-то благоговейным ужасом. Теперь молчит уже она.
А вчера мне позвонили из отдела кадров. Сказали, что на позицию младшего чертёжника претендует некий Игорь Витальевич. Очень просится, согласен на любую зарплату. Говорят, совсем опустился человек, живет в коммуналке. Я посмотрела на его резюме, на это знакомое фото... и просто положила его в шредер. Нет, не из мести. Просто мне больше не нужны люди, которые умеют только ломать бумагу.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ. И в этой новой империи нет места тем, кто сомневался в моей силе.
А вы? Вы бы дали шанс тому, кто когда-то растоптал вашу мечту, если бы теперь он стоял перед вами на коленях? Или прошлое должно оставаться прахом, который давно развеял ветер перемен?
Только вы когда-нибудь слышали, как ломается ваша жизнь? У меня она хрустнула, потому что, как лист дорогой бумаги, хотя он швырнул мои эскизы в мусорное ведро, но прямо при всех. Но и вот так… буднично, но словно выбрасывал мусор после обеда. Хотя помню, даже пепельница рядом стояла, с его недокуренной «Cohiba».... Запах, мерзкий, приторный, потому что дорогой табак, чтоб ему. И вот он, мой Игорь, стоит, смотрит на меня сверху вниз, потому что он всегда так смотрел, как на… муравья, что ли. И это всё, скривился. И на это ты потратила три месяца, и ты должна была придумать что-то… новое. А это… для туалета сойдёт. Но смех, но его холуйский смех, и как плевок в лицо. Но все смотрят, хотя ждут моей реакции, но я должна заплакать. Вот умолять. Или… что?
А я просто смотрю на эти рваные края ватмана, потому что черная тушь под ногтями въелась навечно. Я же ночами не спала, хотя я думала, что придумала… что-то. Что-то стоящее. Потому что желание расплакаться было, хотя секунду, а потом… ярость. Но чистая, острая, как бритва, и как будто внутри меня проснулся зверь. Хотя и этот зверь готов разорвать его на куски, и и всю эту золотую лепнину, и этот холодный итальянский мрамор… Всё, к чертям...... Руки дрожат, не от страха, потому что от злости, хотя холодной, всепоглощающей. Но я чувствую, вот: «Для туалета… для туалета…» Значит, так. Значит, я – никто. Я – пустое место. Но та, кто должна молчать и кивать? Нет уж, хотя хватит. Но я не плачу, и нет, потому что не дам ему этой радости. Хотя я просто разворачиваюсь и ухожу, но молча, потому что как тень. Но иду по этому чертовому мрамору, мимо этих холуйских лиц. Хотя слышу шепот за спиной, но мне всё равно. Но я знаю, что делаю, я решаю...... «Для туалета», прямо здесь и сейчас, потому что я докажу, потому что докажу ему, но и им всем. И что я – не. Что я – что-то стою. И я вернусь, потому что обязательно вернусь. И и они еще пожалеют, что так — вот что я хочу сказать... со мной обошлись. Но я выхожу из офиса, потому что вдыхаю свежий воздух, хотя апрель. Что да, пахнет весной, но и… свободой. Потому.
И вот звонок. Свобода, впервые за двадцать лет. Я свободна от него и от его денег, но от его… власти. Незнакомый номер. Я отвечаю, потому что слышу в трубке голос: "Мы ждали вашего звонка, Елена Сергеевна…"
– Елена Сергеевна?
А между тем, он постарался. Тщательно. Я это понимала, нутром чувствовала. В другие агентства… Как на собеседование, так словно в грязи вываляли. Вопросы такие… гаденькие. Подленькие. "А как вы видите себя в нашей компании после… э-э… таких скандалов?" Скандалов! Это он скандал устроил, а не я! Стыдно. Вот что. Перед самой собой. За годы покорности. За то, что молчала. За то, что позволяла вытирать об себя ноги. И главное — зачем? Ради чего? Ради красивой жизни? Пффф. Да разве это жизнь? Клетка золотая, не больше.
Внутри всё просто вскипело, понимаете? Хотелось кричать. Бить посуду. Но я… улыбалась. Вежливо. Благодарила за… А потом… шла в ближайший парк. И просто сидела на скамейке. Смотрела на людей. На весну. И думала. Думала. Думала…
И тут – встреча. Случайная. На блошином рынке. Торгую старыми книгами. Выживать, надо же хоть как-то. А что еще делать? Рисовать… Не смешите меня. Вы пробовали рисовать, когда пальцы сводит от холода? А в холодильнике – только сода?
И вот он. Марк. Иностранец какой-то. Странный. Вцепился в мой старый блокнот. Что ему там надо? Почему он так смотрит? Что он ищет?
Мои пальцы, черные от туши, дрожат. И не от холода. Это злость такая, что хочется вырвать с корнем. Потому что он думал, я сломаюсь. Что я, как та старая тряпка, которую он выкинул, буду валяться в углу. Игорь. Имя – как плевок. Запах его дорогого табака «Cohiba» до сих пор въелся в память, в одежду… В тот день, когда он вышвырнул мои работы, мои картины, мои… меня, из нашей общей квартиры, в воздухе стоял едкий запах растворителя. Но он смеялся.
– Ты думала, кому-то нужны твои картинки? – вот что я хочу сказать… Да это… для туалета самое.
Я молчу. Смотрю. В глаза. А он… отводит взгляд. Слабак. Фраза «для туалета». Она, понимаете, заела. Как заезженная пластинка. Почему? Не знаю. Но «для туалета… Значит, я – никто. Пустое место? Та, кто должна молчать и кивать? Нет уж. Хватит. Я не плачу. Не дам ему этой радости.
Разворачиваюсь. Ухожу. Молча. Тенью. По этому чертовому мрамору. Мимо холуйских лиц. Слышу шепот за спиной. Плевать. Я знаю, что делаю.
Решаю… Прямо здесь. Сейчас. Докажу. Ему. Им всем. Что я – не… Что я что-то. Что я вернусь. Обязательно. И они еще пожалеют, что так… вот так со мной обошлись.
Выхожу из офиса. Вдыхаю свежий воздух. Апрель. Пахнет весной. Свободой. Впервые за двадцать лет. Свободна. От него. От его денег. От его… власти.
Звонок. Незнакомый номер. Отвечаю. И слышу в трубке голос: "Мы ждали вашего звонка, Елена Сергеевна…"
Смеялся так, что хотелось провалиться сквозь землю. Хруст сминаемой бумаги. Каждый его смешок – как удар. Вот что я хочу сказать.
«Бездарность», – сказал он. «Ты никогда ничего не добьешься». А я: «Но я буду дальше жить. Он есть, богатый, свободный». Потому что он ушел, оставив меня с пустыми стенами и запахом его лжи.
И вот я здесь, в своей крохотной мастерской. Запах пыли и старых холстов. Шершавый акварельный лист под пальцами. Холод. Да, но он не парализует. Он как будто… затачивает.
Я смотрю на чистый лист, и он смотрит на меня. Пусто. Как и моя жизнь после него. Но пустота эта… другая. Она не давит, она зовет. Зовет заполнить. Вот что я хочу сказать.
Чем? Его смех до сих пор звенит в ушах. Его слова: «Ничего ты не стоишь». Могла ли я тогда, двадцать лет назад, когда впервые взяла в руки кисть, представить, что мой путь будет таким?
Я – мать-одиночка, которая еле сводила концы с концами, торгуя старыми книгами на блошином рынке, чтобы прокормить ребенка. Век. И вот я, в свои сорок пять, снова на старте. Потому что он думал, я – прошлая. А я – это новая, понимаете? Я – это то, что не нужно самодуру в Москве, но сводит с ума коллекционеров в Сингапуре.
Мои руки… не мои. Это руки человека, который работал по двадцать часов в сутки. Серия «Отвергнутые образы». Это были они. Все те, кого он отверг, кого отверг мир, кого отвергла я сама, когда верила ему.
И вот, одна из них, на темном, бархатном фоне. Глаза, полные такой боли, что хотелось плакать. Сердца, но в них… и сила. Невероятная. Я вложила в нее все. Все обиды, всю злость, всю… любовь, которую некуда было деть. Я рисовала, не чувствуя ни голода, ни усталости. Только этот ритм. Тук-тук-тук. Как стук. Или как молоточек аукциониста. На этот раз – в мою пользу.
Его смех, его слова – все это стало топливом. Я хотела не просто доказать ему. Я хотела перечеркнуть, стереть и заменить.
Телефон. Звонок, незнакомый номер. Я всегда их игнорирую, но этот… какой-то настойчивый. Будто сам Игорь звонит, или его голос. Быстрее, внутри все… одним словом… сжалось. Сердце забилось. Кашель. Поперхнулась. Так бывает, когда нервничаешь. Понимаете? И вот прямо так, сразу. В горле комок. И еще этот запах. Едкий. Растворителя. Или чего-то… дорогого, как его духи.
Я смотрю на экран. Имя. Имя, которое я давно выжгла из своей жизни. И тут я все поняла…
— Алло? Слушаю.
На том конце – молчание. Тягучее, как патока. Как будто специально тянут время. Издеваются.
— Елена Сергеевна, — голос. До боли знакомый. Низкий такой, с хрипотцой. Игоревский. Только какой-то… потерянный. Как будто у него что-то отняли. Что-то очень важное.
Я уже хотела сбросить, но…
— Это кто? – выпалила я, хотя прекрасно знала.
— Это… неважно. Хотел спросить, — я, — я… да что просто….
— Про… аукцион. Мой дом… его продают.
— Ах, вот оно что. Дошло, наконец. Ну да. Я замерла. Как дура. Вроде бы надо что-то сказать, посочувствовать. А у меня… ничего. Только какое-то глупое чувство… удовлетворения.
— Ну, бывает, — ляпнула первое, что пришло в голову.
— Бывает?! Да ты хоть понимаешь… Это же моя жизнь! Все, что у меня было! А у меня не было жизни, Игорь? Когда ты мне изменял? Когда ты говорил, что я никто без тебя? Это было нормально?
В трубке всхлип. Мужской всхлип – это что-то жуткое, скажу я вам. Как будто земля трескается.
— Я… я не знаю, что делать, — прошептал он. — Все отвернулись. Все!
Тут меня прорвало.
— А ты как думал? Что будешь всю жизнь так жить? Что тебе все сойдет с рук?
Он молчал. Только тяжело дышал в трубку.
— Знаешь, Игорь, — я вдруг… Да, признаюсь. Злорадствую. Все возвращается. За все надо платить.
И тут… я просто не выдержала. Бросила трубку. Сижу. Смотрю на свои картины. На эти… «Отвергнутые образы». Хотя это были они. Все те, кого он отверг. Кого отверг мир. Но вот… Кого отвергла я сама, когда верила ему.
И вот, одна из них, на темном, бархатном фоне. И глаза. Полные такой боли, что хотелось плакать. Но в них… и сила. Невероятная. Я вложила в нее все. Все обиды, всю злость, всю… любовь, которую некуда было деть. Я рисовала, не чувствуя ни голода, ни усталости. Только этот ритм. Тук-тук-тук. Как стук сердца. Или как… На этот раз – в мою пользу. Его смех, его слова… Я хотела перечеркнуть. Стереть и заменить.
Телефонный звонок. Снова. Незнакомый номер. Ну и… Я всегда их игнорирую. Но этот… какой-то настойчивый. Будто сам Игорь звонит. Или его голос. Внутри все сжалось. Сердце забилось быстрее.
Кашель. Поперхнулась. Так бывает, когда нервничаешь. В горле комок. И еще этот запах. Едкий запах растворителя. Или чего-то… дорогого, как его духи.
Я смотрю на экран. Имя. Имя, которое я давно… И тут я всё поняла…
— Ты кто такая вообще?— заорал он.
Я огляделась. Вокруг суетились рабочие, расставляли свет. Пахло краской. В воздухе висела тишина, такая… Но на самом деле кричал только он. Игорь. Бывший. Человек, который когда-то… вы знаете.
— Я — хозяйка этого дома, — ответила я. Сюрреализм. Чистой воды. Я стою в ЕГО особняке, в его спальне, где… лучше не вспоминать. А теперь это моя галерея. Моя месть, поданная на белом мраморе, приправленная дорогим шампанским. Хотя стоп. Скорее, как говорят эти… современные, просекко. Не суть.
Как же я ненавидела этот дом раньше. Каждая деталь кричала о его власти, о его деньгах, о моем ничтожестве. Лепнина, позолота, тяжелые шторы… Все душило. А сейчас… сейчас я хожу здесь, как королева. Осматриваю свои владения. Да, звучит пошло, но – правдиво.
И вот только… Его крик. Резкий, как удар хлыста.
Его слова заставили меня вздрогнуть. Не от страха. От отвращения. Как можно быть таким… мелким? Даже сейчас.
— Ты? Хозяйка? Да ты… — дальше пошли оскорбления. Банальные, предсказуемые. Как будто у него словарный запас иссяк. Или, знаете, как заезженная пластинка. Уже не трогает.
Внутри все сжалось. Руки похолодели. А в глазах – лед. Абсолютный. Непробиваемый.
— Ты не понимаешь, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Ты абсолютно ничего не понимаешь.
Я достала телефон. Нашла его номер. Набрала. Он смотрел на меня, как на сумасшедшую.
— Кому ты звонишь? — прорычал он.
Гудки. Длинные, тягучие, как пытка. И вдруг – ответ.
— Алло, Игорь? Это я. Приглашаю тебя… Будешь…
Он побледнел. Сглотнул. И прошептал:
— Что… что ты задумала?
— Ничего особенного, — ответила я, улыбаясь. — Просто хочу, чтобы ты увидел. Своими глазами.
Я отключилась. Смотрю на него. Он вообще ничего не понимает. Думает, наверное, что я сошла с ума. А я просто… играю. Играю в свою игру.
А самый страшный момент – столкновение. Это неизбежно. И я к этому готова. Почти. Но что-то… не то.
Звонок телефона. Снова. Незнакомый номер. Но почему-то я чувствую, что это важно. Очень важно. И тут я все поняла…
Он стоял у фуршетного стола, жадно хватая дешевое вино. Я коснулась его плеча. Он вздрогнул. Запах дорогого табака, Cohiba, ударил в нос… Приторно.
— Игорь Валерьевич, — мой голос прозвучал как-то чуждо, хотя холодно. — Вы как-то уж очень освоились. Хотя не ожидали, что я смогу. Но я смотрела на его руки, которые только что держали мою. Теперь они жадно обхватывали бокал. Потому что дешевое вино… Он ведь всегда говорил, что я слишком простая.
Желудок сжался. Его глаза, которые я когда-то видела полными огня, теперь были мутными. Как будто кто-то вылил туда воду.
— И ты… ты же знаешь, я не хотел, но это всё… недоразумение. Недоразумение, боже мой.
Это было не от обиды, от какого-то странного, нового чувства – жалости, наверное. Он был не монстр, просто… мелкий, жалкий неудачник, запутавшийся в собственных амбициях.
— он снова попытался что-то… его губы шевелились, но звука не было. Но только этот запах табака, хотя и вина, и моей победы.
— Знаешь, Игорь, — я сделала шаг навстречу. — Я ведь тебе тогда сказала, что докажу, что ты ошибался.
Я достала телефон. Нашла его номер. Набрала. Он смотрел на меня, как на сумасшедшую.
— Кому ты звонишь?
Прорычал он, и гудки, хотя длинные, тягучие, как пытка. Моя пытка, которую я сама себе устроила. И вот – ответ. Потому что алло, Игорь. Потому что мой голос дрожал, но это был не страх, это было предвкушение. Это я приглашаю тебя на открытие моей галереи. Будешь почетным гостем.
Столкновение. Он побледнел и сглотнул.— Что… что ты задумала? — прошептал он.— Ничего особенного, — ответила я, улыбаясь. — Просто хочу, чтобы ты увидел своими глазами.
Я отключилась, смотрела на него. Он ничего не понимал, думает, наверное, что я сошла с ума. А я… просто играю. Играю в свою игру. Самый страшный момент – это неизбежно. И вот только я к этому готова. Почти. Но что-то… не то…
Звонок телефона. Снова незнакомый номер, но почему-то я чувствую, что это важно. Очень важно. И тут я все поняла…
Он стоял у фуршетного стола. Жадно так, знаете, хватал бокал с этим дешевым вином. Хотя вино-то было как раз приличное, это он просто выглядел на его фоне как-то… потасканно. Я подошла со спины. В руках — тот самый ватман, рваный край, пятна черной туши под ногтями. Старая привычка, мать её, так и не отмыла до конца после ночной смены в мастерской. Ткнула его этим острым краем в плечо. Легонько.
Он вздрогнул. Обернулся. В нос сразу ударил запах дорогого табака — Cohiba. Приторно до тошноты. И эта его фирменная улыбочка, которая раньше заставляла меня сжиматься в комок.
— А, это ты? — прохрипел он, даже не обернувшись толком, словно его мир всё еще вращался вокруг этого бокала и золотой лепнины. Моего зала. В моей галерее.
— Ну да, Игорь Валериевич. Я. Смотрю, освоились вы тут… быстро. Не ожидали, что я смогу, да?
Я смотрела на его руки. Те самые руки, которые когда-то швыряли мои эскизы в лицо, называя их «мазней для нищих». А теперь они судорожно, почти до белых костяшек, обхватывали бокал.
— Это… это всё недоразумение было, ты же понимаешь, — замямлил он, и голос его стал каким-то водянистым. — Я не хотел, ну… обстоятельства. Ты же знаешь, я всегда считал тебя… перспективной.
Боже. И этого человека я когда-то боялась? Это из-за него я не спала ночами, глотая слезы вперемешку с растворимым кофе? Передо мной стоял не монстр. Не гений интриг. Просто мелкий, запутавшийся в собственных понтах неудачник. Жалкий. Мутный какой-то. Как будто в глаза ему воды грязной налили.
Я не стала кричать. Зачем? Просто усмехнулась. Вспомнила тот хруст бумаги под ногами, когда он топтал мои идеи в том душном офисе. А сейчас под моими туфлями — холодный итальянский мрамор. И этот звук… он был окончательным. Точкой. Безвозвратной.
Прошло восемь месяцев с того дня, как я ушла в никуда. Сейчас моя компания генерирует по пятьсот тысяч в месяц, и это только чистого дохода. Вчера его жена звонила. Представляете? Плакала в трубку. Просила «пристроить Игорешу» хоть кем-нибудь, потому что их счета арестованы, а долги растут как плесень.
Я помогу. Обязательно помогу. Я возьму его на работу.
Но на МОИХ условиях. Пусть сидит на ресепшене и улыбается моим клиентам. Пусть видит мой триумф каждый божий день с девяти до шести.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРШУНОМ, ИХ СУДЬБОЙ И ИХ КОРОЛЕВОЙ. Я ПОБЕДИЛА. ПОЛНОСТЬЮ.
А вы бы нашли в себе силы нанять своего врага на работу, просто чтобы каждый день наслаждаться вкусом своей победы?
