Когда я вошла в обычный супермаркет на Ленинском проспекте, я и представить не могла, что этот вечер перечеркнёт три года моей жизни. Я просто шла за продуктами, усталая после смены, мечтая о тихом вечере. Но возле стеллажа с макаронами моё сердце внезапно остановилось.
Там стоял он. Мужчина в дорогой куртке, с золотой цепью на шее, спокойно выбирал упаковку спагетти. Его лицо, тронутое загаром, выражало абсолютное спокойствие.
Это был Дмитрий Соловьёв. Тот самый человек, из-за рокового столкновения с которым я провела два года в колонии. Тот, чью могилу я навещала, рыдая от невыносимой вины. Человек, которому я ежемесячно отправляла половину своей мизерной зарплаты, пытаясь помочь его «бедной матери».
Он стоял передо мной — живой и здоровый. Как будто не было тех страшных похорон, где я стояла в наручниках под конвоем, умоляя его родных о прощении.
Всё началось в ноябре две тысячи одиннадцатого года. Та ночь разделила мою жизнь на «до» и «после». До катастрофы я была обычной тридцатилетней женщиной, менеджером по продажам. Я жила в съёмной квартире, мечтала о карьере и семье, даже не подозревая, насколько хрупким может быть человеческое счастье.
Я работала в компании, торговавшей офисной мебелью. Москва того времени требовала от нас невозможного: бесконечные звонки, встречи, планы продаж, которые росли быстрее, чем наши зарплаты. Стресс и недосып стали моими постоянными спутниками. Вечерние пробки превращали путь домой в настоящее испытание.
В тот день я вышла из офиса поздно. Шёл мелкий, пронизывающий дождь, превращая город в серое, размытое марево. Моя старая машина едва справлялась с потоками воды на лобовом стекле. Видимость была почти нулевой.
Я подъезжала к пешеходному переходу у метро, когда из-за стоящего на остановке автобуса внезапно выскочил человек. Он бежал быстро, не глядя по сторонам. Я увидела его в последнюю секунду. Удар был неизбежен.
Помню, как выскочила из машины под холодный дождь. Мужчина лежал на асфальте неподвижно. Паника накрыла меня с головой. Прибывшие медики сказали, что состояние крайне тяжёлое. Спустя три дня мне позвонили из полиции: Дмитрий Соловьёв скончался в реанимации.
С этого момента мой мир рухнул. Следствие прошло быстро. Несмотря на показания свидетелей о том, что пешеход нарушил правила, меня признали виновной. Статья за нарушение правил дорожного движения, повлекшее тяжёлые последствия, обернулась реальным сроком.
Моя младшая сестра Ольга была единственной, кто поддерживал меня. Она плакала вместе со мной, навещала в СИЗО и обещала присматривать за матерью Дмитрия. Она же познакомила меня со своим новым молодым человеком, Максимом — как она говорила, успешным менеджером, который помогал ей пережить моё заключение.
На похоронах, куда меня привезли под конвоем, я видела лишь очертания гроба и скорбные лица. Я не могла подойти близко, но слышала плач его матери, Веры Ивановны. В тот день я поклялась себе, что сделаю всё, чтобы искупить эту невольную вину.
Два года в колонии в Мордовии стали для меня адом. Работа на швейной фабрике по двенадцать часов, серый бетонный потолок и постоянное, выедающее душу чувство вины. Каждый месяц я перечисляла Вере Ивановне деньги — всё, что удавалось заработать и что присылала мне Ольга, якобы откладывая с моих сбережений.
Ольга писала мне письма, полные сочувствия. Она рассказывала, как тяжело живётся матери Дмитрия, как его младший брат пытается выучиться. Я верила каждому её слову. Я считала её своим ангелом-хранителем, не подозревая, что каждое её слово — тщательно спланированная ложь.
Когда я вышла на свободу по УДО, у меня не было ничего. Ни работы, ни жилья, ни веры в будущее. Я устроилась уборщицей, жила в крохотной комнате в коммуналке и продолжала отправлять деньги «пострадавшим». Вина была моим единственным двигателем. Пока я не увидела его в магазине.
Увидев Дмитрия у стеллажа с продуктами, я выронила корзинку. Звук падающего пластика заставил его обернуться. На долю секунды наши глаза встретились. Я увидела в них не просто узнавание, а животный страх. Он бросил покупки и почти бегом бросился к выходу.
Я выскочила за ним, но увидела только, как чёрная дорогая машина скрывается в потоке транспорта. Дома я не могла сомкнуть глаз. Как это возможно? Кто тогда лежит в той могиле на Ваганьковском кладбище?
Утром я поехала на кладбище. Ухоженная могила, гранитный памятник с его фотографией. Всё выглядело настоящим. Но я знала, что видела живого человека. Я обратилась в прокуратуру с требованием проверить факт смерти, но мне отказали, сославшись на отсутствие оснований. Мои слова сочли галлюцинацией на почве стресса.
Тогда я решилась на отчаянный шаг. Я наняла частного детектива, отдав ему последние крохи, что удалось накопить.
Детектив работал быстро. Спустя неделю он положил передо мной отчёт, от которого у меня задрожали руки. Дмитрий Соловьёв был жив и здоров. Более того, он проживал в Москве под другим именем. Но самое страшное было не это.
Он жил вместе с моей сестрой Ольгой.
Тот самый «Максим», о котором она так восторженно писала мне в колонию, и был Дмитрием. Вся эта авария была не просто трагической случайностью, а инсценировкой, целью которой было получение страховых выплат и моих денег.
Детектив восстановил схему: в ту ночь Соловьёв действительно попал под машину, но отделался лишь лёгкими ушибами. Однако Ольга, знавшая о моих сбережениях и страховке, предложила ему аферу. Они подкупили санитара в морге, который подменил документы, выдав тело неопознанного бездомного за Дмитрия.
Вера Ивановна, его мать, тоже была в доле. Она получала мои деньги, пособия от государства и страховку, деля их с сыном и моей сестрой. Они три года жили на мои страдания, на мою сломанную жизнь.
Я не стала устраивать скандал Ольге. Гнев сменился ледяным расчётом. Я хотела не просто справедливости, а полного возмездия. Я наняла опытного адвоката, заняв деньги у старых знакомых, которые, узнав правду, решили мне помочь.
Мы добились эксгумации. Результаты экспертизы ДНК подтвердили: в могиле лежал совершенно посторонний человек, мужчина гораздо старше Дмитрия, не имеющий с его семьёй никаких родственных связей. Это стало точкой невозврата для всей их преступной группы.
Следователи, которые раньше отмахивались от меня, теперь работали с удвоенной силой. Был проведён обыск в квартире Ольги. Там нашли не только Дмитрия, но и переписку, подтверждающую их сговор, а также поддельные документы, по которым он планировал выезд за границу.
Санитар больницы, прижатый доказательствами к стене, быстро сознался. Он рассказал, как подменил бирки на телах за пятьдесят тысяч рублей. Пирамида лжи, которую они строили три года, рухнула за несколько дней.
Судебный процесс в декабре две тысячи четырнадцатого года стал сенсацией. Я присутствовала на каждом заседании, глядя на Ольгу и Дмитрия, которые теперь сидели за решёткой.
Дмитрий пытался изображать раскаяние, просил прощения, уверял, что его «бес попутал». Но судья был непреклонен. За мошенничество в особо крупном размере, подделку документов и ложный донос Соловьёв получил шесть лет строгого режима.
Ольга, моя родная сестра, получила пять лет. На суде она даже не смотрела в мою сторону. Её адвокаты пытались давить на жалость, говорили о её любви к Дмитрию, но предательство сестры невозможно было оправдать ничем. Мать Дмитрия, Вера Ивановна, получила условный срок из-за преклонного возраста и состояния здоровья, но была обязана вернуть все незаконно полученные выплаты.
Их обязали солидарно выплатить мне компенсацию за моральный ущерб и вернуть все деньги, которые я отправляла им все эти годы. Но никакие деньги не могли вернуть мне потерянные годы и веру в близких людей.
В тот же день, когда был вынесен приговор мошенникам, мой старый приговор был официально отменен. Меня реабилитировали полностью. Сняли судимость, очистили биографию и выдали справку о том, что я — жертва преступления, а не преступница.
Государство выплатило мне компенсацию за незаконное лишение свободы. Сумма была значительной — пятьсот тысяч рублей. На эти деньги я смогла снять нормальную квартиру и начать всё сначала.
Самым удивительным стало то, что мой бывший начальник в мебельной компании, узнав о моей реабилитации, сам позвонил мне. Он извинился за поспешное увольнение и предложил вернуться на должность руководителя отдела продаж с окладом, о котором я раньше и не мечтала.
Я приняла предложение. Работа стала для меня способом окончательно забыть о пережитом ужасе. Я больше не была «невидимкой», моющей полы. Я снова была успешным специалистом.
Прошло два года после того громкого суда. Сейчас я живу в собственной однокомнатной квартире, которую купила в ипотеку, использовав компенсацию как первоначальный взнос. Я работаю главным бухгалтером в крупной фирме и ценю каждый спокойный день.
Дмитрий и Ольга всё ещё отбывают свои сроки. Иногда мне приходят письма от сестры. Она просит прощения, умоляет прислать передачу, пишет, что «всегда меня любила». Я не отвечаю. Я просто сжигаю эти письма, даже не дочитывая их до конца. Для меня она умерла в тот день, когда я услышала её ложь на следствии.
Справедливость восторжествовала, но во мне что-то изменилось навсегда. Я больше не та наивная девушка, которая верила всем на слово. Я стала жёстче, осторожнее, но при этом научилась ценить настоящую человеческую доброту, которую встретила в лице детектива и адвоката.
Иногда по ночам мне снится тот дождливый вечер. Но теперь в конце сна я вижу не тело на асфальте, а себя саму — выходящую из здания суда с высоко поднятой головой.
Я выстояла. Я доказала правду. И теперь я точно знаю: за своё честное имя и свою жизнь стоит бороться до конца, даже если против тебя весь мир. А те, кто строит своё счастье на чужих слезах, рано или поздно окажутся там, где им и место — у разбитого корыта своей собственной лжи.