Декабрьская сырость просачивалась сквозь слои одежды, безжалостно кусая кожу. Шура поглубже зарылась носом в колючую шерсть старых платков, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Под ногами хлюпала грязная каша: снег не успевал лечь, как тут же превращался в воду, и дешевые, давно потерявшие герметичность сапоги промокли насквозь. Ступни онемели, но уйти с «точки» было нельзя — бабушка четко обрисовала перспективы возвращения без денег.
Девушка поправила свой хрупкий товар. На широкой доске, заменявшей прилавок, тускло поблескивали банки с хрустящей капустой и домашними заготовками. Мимо проносились лакированные кузова дорогих автомобилей.
Внимание Шуры привлек солидный мужчина: дорогое кашемировое пальто, решительный шаг, блеск часов на запястье. Он явно торопился, на ходу решая вопросы по телефону.
Преодолев робость, Шура подала голос, стараясь перекричать шум улицы:
— Мужчина! Возьмите соленья, свои, домашние! Вкусные очень!
Но прохожий даже головы не повернул. Бросив в трубку что-то резкое, он почти бегом направился к массивной машине, стоявшей неподалеку, рывком распахнул дверь и сел за руль.
Вдруг внедорожник резко сдал назад, прямо на импровизированный прилавок. Шура застыла, не успев даже пикнуть, только инстинктивно зажмурилась. Раздался тошнотворный скрежет, звон бьющегося стекла и глухой удар. В лицо пахнуло горячим выхлопом, а ноги окатило ледяным рассолом. Потеряв равновесие, девушка рухнула на спину, опрокинув вместе с собой шаткую табуретку.
Когда она открыла глаза, то увидела лишь грязное месиво — все ее банки были уничтожены. Водитель вылетел из салона. Бледный, с бегающим взглядом, он метнулся к багажнику, проверил, нет ли царапин на бампере, затем с брезгливостью посмотрел на лужу из стекла и овощей, и только потом перевел взгляд на лежащую девушку. Шура вжалась в асфальт, выставив перед собой ладони.
— Ты совсем больная? — заорал он, нависая над ней, голос его срывался на визг. — Жить надоело, под колеса лезешь?!
Шура лишь беззвучно открывала рот, пытаясь приподняться на дрожащих руках. Мужчина нервно ощупал карманы, выудил портмоне, заглянул внутрь и тут же захлопнул.
— Черт, наличных ноль, — выпалил он скороговоркой. — Слушай, мне некогда возиться. Искать банкомат времени нет, я опаздываю.
Вот, держи. Он сунул ей в руку плотную визитку с золотым тиснением.
— Тут адрес офиса. Придешь завтра — я все возмещу. Поняла?
Шура исподлобья глянула на бумажку, но брать не стала. Губы ее затряслись.
Нет у меня телефона, чтобы звонить вам, — всхлипнула она, чувствуя, как к горлу подступает истерика. — И домой мне нельзя пустыми руками... Бабушка со свету сживет. Вы же весь товар раздавили...
Мужчина на секунду застыл, вглядываясь в заплаканное лицо. В его глазах мелькнуло сомнение, сменившееся решимостью человека, которому нечего терять. Он схватил девушку за локоть жесткой хваткой:
— В машину! Быстро! Некогда мне тут рассусоливать.
Он практически швырнул ее на переднее сиденье и сам запрыгнул за руль. — Как звать-то? — бросил он, даже не глядя в ее сторону, пока заводил мотор. — Чтобы я знал, как к тебе обращаться, чумазая.
— Шура… — пискнула она, вжимаясь в мягкую кожу кресла, подавленная его напором.
— Сиди смирно, ничего не трогай. На месте разберемся.
Внедорожник рванул с места. Позади раздался сухой треск ломающейся древесины — тяжелое колесо окончательно доконало старую табуретку. Вырвавшись с парковки, автомобиль вклинился в поток и помчался по шоссе, игнорируя ограничения скорости. Шура сидела, боясь лишний раз вздохнуть, и затравленно косилась по сторонам.
Вскоре они съехали с магистрали и затормозили у высоких кованых ворот. Заглушив мотор, водитель вылетел наружу:
— Не отставай!
Они почти бегом пересекли двор и ворвались в просторный холл богатого особняка. Здесь было тепло и витал уютный запах выпечки, который казался неуместным на фоне происходящего. Навстречу кинулась пожилая женщина в накрахмаленном переднике, ее лицо побелело от страха.
— Кирилл Борисович! Слава богу, вы здесь! — запричитала она, глотая окончания слов. — Лизоньке совсем плохо…
Хозяин дома, не тратя времени на пальто, взлетел по деревянной лестнице. Шура, помня приказ, засеменила следом.
Детская комната была завалена дорогими игрушками, но сейчас она напоминала больничную палату. На широкой кровати лежала девочка лет десяти — бледная, словно мрамор, с пугающе синими губами. Рядом, стоя на коленях, суетилась молодая женщина в медицинской форме. Дрожащими руками она пыталась обтереть лоб ребенка влажным полотенцем. На прикроватном столике в беспорядке громоздились открытые пузырьки с лекарствами.
— Я… я не понимаю, как это случилось… — пролепетала сиделка, поворачиваясь к вошедшим.
— Что ты ей влила?! — рявкнул Кирилл Борисович, хватая женщину за плечи и встряхивая. — Ты же специалист, у тебя диплом!
— Я перепутала… Флаконы одинаковые… — заикаясь, оправдывалась та. — Скорую уже вызвала, они едут…
Отец отшвырнул ее и схватился за телефон, нервно набирая номер.
— Да где вас носит?! — заорал он в трубку. — Ребенок теряет сознание! Быстрее!
Он метался по комнате, как загнанный зверь, то и дело падая на колени перед дочерью:
— Потерпи, солнышко, потерпи, папа рядом…
Кто-то подтолкнул Шуру в спину, и она нерешительно шагнула внутрь. Взгляд скользнул по разбросанным лекарствам, по трясущейся в углу сиделке.
«Отравилась», — молнией пронеслось в голове.
Память тут же подкинула картинку из детства: суровое лицо бабушки и то, как она спасала саму Шуру, когда та наелась волчьих ягод в лесу. Бабушка тогда не церемонилась.
— Воды! — голос Шуры прозвучал неожиданно громко и властно, перекрывая панику мужчины. Она резко развернулась к застывшей в дверях домработнице:
— Несите теплую воду! Много! Соли туда сыпьте, и таз давайте! Живо!
Пожилая женщина охнула и метнулась выполнять приказ. Через минуту она вернулась с полным кувшином и эмалированным тазом.
— А ну, отойдите, дяденька! — Шура бесцеремонно отпихнула плечом опешившего хозяина дома.
Следующие десять минут превратились в жесткую битву за жизнь ребенка. Замарашка действовала четко, без тени страха, пока остальные стояли, оцепенев от ужаса, и наблюдали за ее уверенными движениями.
Шура решительно приподняла голову девочки, устроив её на своем сгибе локтя.
— Пей, — коротко приказала она.
Лиза попыталась отвернуться, жалобно захныкала, сжимая зубы, но Шура не дала ей выбора.
— Не капризничай. Глотай, кому говорю. Через «не хочу».
Для девушки перестал существовать богатый интерьер и испуганные взрослые. Мир сузился до посиневших губ и судорожных глотков ребенка.
Как только кувшин опустел, Шура без колебаний перевернула девочку лицом вниз, свесив её над тазом. Прежде чем кто-то успел ахнуть, она сунула два пальца в детский рот, надавливая на корень языка. Лизу скрутило спазмом. Сиделка брезгливо отвернулась к стене, закрывая уши руками, а отец бессильно рухнул в кресло, не в силах смотреть на мучения дочери.
Шура повторяла процедуру методично и жестко, пока желудок не очистился полностью и вода не пошла прозрачной. В последний раз судорожно вздохнув, девочка обмякла. Смертельная бледность начала уступать место слабому румянцу, дыхание выровнялось, став глубоким и спокойным.
Тишину разорвал топот в коридоре. В комнату влетела бригада скорой помощи. Пожилой врач с чемоданчиком мгновенно оценил мизансцену: рассыпанные лекарства, таз с рвотными массами и девчонка в лохмотьях, держащая пациента. Он быстро прощупал пульс Лизы, посветил фонариком в зрачки и повернулся к хозяину дома.
— Кто промывал желудок? — строго спросил он поверх очков.
— Она... — Кирилл Борисович кивнул на Шуру.
Доктор с удивлением посмотрел на замарашку, которая выглядела чужеродным пятном в этой стерильной роскоши.
— Грамотно сработала. Вы вовремя, — резюмировал врач. — Препарат серьезный, токсичный. Еще минут двадцать промедления — и почки бы отказали. А так, считайте, легко отделались. Сейчас сделаем укол, пусть спит.
Отец, все это время сидевший в оцепенении, перевел взгляд с мирно сопящей дочери на свою спасительницу. Шура стояла, прижимая к груди пустой кувшин, и растерянно хлопала глазами.
Когда медики, заполнив протоколы, уехали, в комнате повисла тяжелая тишина. Лицо Кирилла Борисовича, еще недавно искаженное ужасом, теперь напоминало каменную маску.
— Кирилл Борисович, простите... — подала голос сиделка, делая неуверенный шаг вперед. — Я не хотела... Флаконы одинаковые, в комнате полумрак, я просто перепутала...
Мужчина медленно повернул голову. В его глазах была такая ледяная пустота, что женщина осеклась.
— Вон, — тихо произнес он. — У тебя пять минут, чтобы собрать вещи и исчезнуть. Навсегда. Няня всхлипнула и пулей вылетела из детской.
Только оставшись без посторонних, хозяин дома позволил себе расслабиться. Он закрыл лицо ладонями, и его плечи затряслись — выходил пережитый стресс.
— Пойдем, милая, — мягко тронула Шуру за плечо домработница. — Тебе бы помыться да поесть горячего. Негоже в мокром стоять.
Внизу, в просторном холле, их нагнал Кирилл. Телефон в его руке вибрировал не переставая. Он глянул на часы, мгновенно переключаясь в рабочий режим.
— Галина Васильевна, слушайте задачу, — его голос снова стал твердым и деловым. — У меня критически важные встречи, отменить невозможно, на кону слишком многое. Вы остаетесь за старшую. Я контролирую ситуацию по камерам с телефона, так что я всегда на связи.
Он бросил быстрый взгляд на Шуру.
— За Александрой проследите. В ванную её, отмыть, найти чистую одежду, накормить досыта. И чтобы никуда не уходила до моего приезда. Вечером вернусь — будем разбираться. Звоните в случае чего.
Он выскочил за дверь, на ходу застегивая пальто. Шура осталась стоять посреди огромного холла, чувствуя себя маленькой и потерянной.
— Ну чего замерла, бедолага? — ласково улыбнулась Галина Васильевна. — Идем, пока в доме тихо. Тебя в порядок надо приводить, вон как колотит.
Через десять минут Шура уже не верила своим чувствам. Ей выделили роскошную гостевую ванную на первом этаже. Она погрузилась в горячую воду, скрывшись под шапкой ароматной пены. Тепло проникало в каждую клеточку, вымывая из костей въевшийся базарный холод и липкий страх последних часов. Глядя на свои красные, обветренные руки на фоне белоснежного фаянса, она думала, что все это — какой-то странный сон.
Спустя полчаса преобразившаяся Шура сидела за кухонным столом. В чистой домашней одежде она казалась совсем тощей. Галина Васильевна поставила перед ней дымящуюся тарелку и большую кружку чая.
— Кожа да кости, — покачала головой женщина, пододвигая хлеб. — Ешь, деточка. Ты сегодня чудо сотворила. А на хозяина зла не держи. Он человек золотой, просто горе его переломало. После смерти жены свет ему не мил, только ради Лизоньки и держится. А эта… — она пренебрежительно махнула в сторону двери. — Дипломами трясет, а в душе пустота. Ни ума, ни сострадания.
Шура жадно ела, стараясь не греметь ложкой. Она почти не слушала, погруженная в свои мысли. Взгляд то и дело натыкался на черные глазки камер видеонаблюдения, спрятанные под потолком. Осознание того, что каждое ее движение, возможно, прямо сейчас видит тот страшный человек, заставляло ежиться.
— А что с девочкой? — спросила она, отодвигая пустую тарелку.
— Сердце, — тяжело вздохнула домработница. — Порок у нее. Слабость страшная. Ей нельзя ни бегать, ни пугаться. Чуть переволнуется — сразу губы синеют и дышать нечем. Хрустальная она у нас.
Остаток вечера Шура провела у постели Лизы. Когда девочка проснулась, между ними как-то сразу исчезла неловкость. Лиза с восторгом разглядывала свою спасительницу, но играть в куклы ей не хотелось.
— Расскажи что-нибудь, — попросила она, глядя серьезными глазами. — Не как в сказках, а как там, снаружи, на самом деле бывает.
Шура провела ладонью по невероятно мягкому, пушистому пледу, который стоил, наверное, неимоверных денег.
— Жила у нас на рынке собачонка, — тихо начала она. — Звали ее Телогрейка. Рыжая, мелкая, ухо порвано. Не собака, а одно недоразумение на спичках вместо лап. Пыталась она прибиться к стае, которая возле мясников обитала.
Лиза замерла, ловя каждое слово, а Шура смотрела куда-то сквозь расписные обои, вспоминая холодные торговые ряды.
— Тяжело ей приходилось. Та стая жестокая, чужаков не жалует. Когда мясники кидали обрезки, Телогрейка даже нос высунуть боялась. Вожаки сразу гнали, кусали за бока, шерсть драли, чтоб знала свое место. И она знала. Сидела на сквозняке, в грязи, и смотрела, как другие едят. Вроде и со всеми, а на самом деле — совсем одна. Никто не защитит, никто не пригреет.
— Бедненькая… — прошептала Лиза. — А мама у нее где?
— Нет мамы. Пропала, — пожала плечами Шура.
— У меня тоже мамы больше нет, — эхом отозвалась девочка.
Шура внимательно посмотрела на маленькую хозяйку особняка. В этот момент пропасть между уличной торговкой и богатой наследницей исчезла.
— Мне ее жалко стало до слез, — продолжила Шура, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Бабушка у меня строгая, за каждый кусок хлеба удавится, а уж если узнает, что я еду разбазариваю — побьет так, что неделю сидеть больно. Но я все равно таскала ей объедки. Бывало, свистну тихонько, а Рыжая уже тут, хвостом метет, в глаза заглядывает. Мы с ней без слов все понимали. Две сироты никому не нужные.
— И где она сейчас? — Лиза сжала руку рассказчицы своими тонкими пальчиками.
Шура запнулась. Сказать правду о том, что случается с бродячими собаками зимой, она не смогла.
— Ждет, — соврала она, выдавив улыбку. — Мы с ней договорились. Я пообещала, что заберу ее. И мы уйдем туда, где не надо драться за еду. Туда, где тебя не кусают просто за то, что ты существуешь.
Девочка мечтательно улыбнулась, закрывая глаза. Ближе к полуночи дверь бесшумно отворилась. Полоса света из коридора выхватила из темноты высокую фигуру Кирилла Борисовича.
Шура вынырнула из зыбкой дремоты, почувствовав чужое присутствие. В дверях, боясь нарушить тишину скрипом паркета, застыл отец девочки.
— Как она? — одними губами спросил он, на цыпочках подходя к постели.
— Спит, — так же шепотом отозвалась Шура. — Весь вечер вас ждала, спрашивала.
Кирилл Борисович осторожно, почти невесомо поправил одеяло на дочери, задержав руку на секунду, словно проверяя, реально ли то, что она дышит. Затем кивнул на дверь:
— Идем, надо поговорить.
В гостиной их встретила встревоженная Галина Васильевна. Не давая хозяину раскрыть рот, она торопливо начала объяснять:
— Кирилл Борисович, вы не серчайте. Я Сашеньке дала вещи Елены… Ну, те, что в дальних коробках пылились. Не в лохмотьях же ей ходить, сами посудите.
Шура сжалась, чувствуя себя самозванкой, примерившей чужую жизнь, которая ей явно велика. Она ожидала гнева, но мужчина лишь устало прикрыл глаза.
— Пусть носит, — его голос звучал глухо, безжизненно. — Вещи — это просто тряпки. Какой смысл им гнить в шкафу?
Он прошелся по комнате, нервно потирая виски.
— С сиделкой беда. Обзвонил агентства — глухо. Праздники на носу, никто не хочет брать смены.
— Я могу, — неожиданно для самой себя выпалила девушка. — Я посижу с Лизой.
Слова вылетели прежде, чем она успела испугаться собственной дерзости. Кирилл Борисович остановился и смерил её долгим, оценивающим взглядом. В нем больше не было паники, только холодный расчет бизнесмена.
— А тебя дома не потеряют? — резонно заметил он. — Родные, наверное, с ума сходят. Давай номер, я позвоню, объясню ситуацию, чтобы полицию не подняли.
При упоминании о звонке Шуру передернуло.
— Не надо, — её голос дрогнул, став ломким и сухим. — Нет у меня родителей. Живу у дальней родни — тетка троюродная, да бабка её. Они гнилые и страшные люди… Если они узнают, где я…
Она запнулась, подбирая слова, чтобы не выдать лишнего, но дать понять серьезность ситуации.
— Бабка у нас страшная женщина. Придумает гадость, денег с вас требовать начнет или еще чего хуже. Пусть думают, что я у подружки. Пожалуйста, не сообщайте им этот адрес.
Взрослые переглянулись. Кирилл Борисович, видимо, уловил в её интонации неподдельный страх и решил не давить.
— Ладно. Утро вечера мудренее. Идите спать.
Следующий день встретил город ослепительным солнцем и трескучим морозом. Вчерашняя слякоть превратилась в ледяное зеркало. Шура, привыкшая вставать с рассветом, бесшумно спустилась вниз. Кухня, совмещенная со столовой, сияла чистотой и уютом. Пахло свежесваренным кофе и тостами — запах, от которого у девушки закружилась голова.
Галина Васильевна уже колдовала у плиты, а хозяин дома, уткнувшись в планшет, допивал свой утренний кофе. Перед ним сиротливо стояла пустая тарелка из-под омлета.
— Никого, — буркнул он, не поднимая глаз. — Ближайшая свободная медсестра только через два дня.
— Да не паникуйте вы так, — спокойно отозвалась домработница, не отвлекаясь от готовки. — Справляемся же. Девчонка толковая, смирная, к работе приучена. А главное — Лиза к ней тянется, ожила прямо.
Заметив застывшую в проеме фигуру, Кирилл поднял голову:
— О, Александра. Доброе утро. Как спалось на новом месте?
— Спасибо, хорошо… Тепло у вас, — смущенно пробормотала Шура, пряча руки за спину.
В этот момент в столовую вихрем ворвалась Лиза. От вчерашней синюшной бледности не осталось и следа — щеки розовели, глаза горели. Она с разбегу обняла Шуру, прижавшись к ней всем телом.
— Папа! Саша ведь не уйдет? — требовательно заявила она. — Мы еще про собаку не договорили!
Кирилл Борисович внимательно посмотрел на дочь, затем перевел взгляд на девушку. В его глазах мелькнула тень благодарности.
— Саша, я прошу вас задержаться еще на день, — его тон стал мягче, но оставался деловым. — Вижу, вы нашли общий язык. Оплату гарантирую, не обижу.
— Я останусь, мне не сложно, — кивнула Шура, поглаживая девочку по макушке. Мужчина тут же поднялся, подхватывая пиджак. — Вот и отлично. Галина Васильевна, я убежал. Если что-то срочное — звоните, я на связи.
Шум мотора стих за воротами, и напряжение, державшее Шуру в тисках, немного отпустило. Она улыбнулась Лизе и ласково потрепала её по макушке.
Они сели обедать уже ближе к вечеру. На часах было всего четыре, но зимний день короток — за окнами уже сгущались сизые сумерки. Идиллию нарушил грохот внизу. Шура, увлеченно читавшая девочке сказку, вздрогнула всем телом.
Звук был страшным: удар выбиваемой двери, чужие грубые голоса и топот тяжелых ботинок по дорогому паркету. Следом раздался звон разбитого фарфора и хриплый, лающий смех, от которого у девушки внутри все похолодело. Этот смех она узнала бы из тысячи.
Оставив Лизу на кровати, Шура метнулась на лестничную площадку и вцепилась в перила побелевшими пальцами. Картина в холле была чудовищной. Посреди идеальной чистоты, жадно озираясь, стоял дядя Витя в грязной куртке и двое его сыновей-амбалов — её двоюродные братья.
— Ну ни хрена ж себе хоромы! — присвистнул дядя и смачно плюнул прямо на светлый ворс ковра. Он кивнул сыновьям на вжавшуюся в стену домработницу.
— А ну, пацаны, вяжите эту курицу. К стулу её, и кляп в глотку, чтоб не орала.
Галина Васильевна успела лишь сдавленно охнуть, когда один из бугаев заломил ей руки.
Из-за широкой спины Виктора, ритмично постукивая клюкой, выплыла бабушка. Её колючие глазки тут же нашли Шуру на верху лестницы.
— А, вот и наша пропажа! — проскрипела старуха, растягивая губы в змеиной ухмылке. — Ай да внучка, ай да молодец! Такую жирную точку нашла! Не зря я тебя воспитывала. Адресок-то — золотое дно! Ну, чего застыла? Живее спускайся, показывай, где буржуй сейфы держит да рыжье прячет! А вы, олухи, тащите все, что блестит, в машину!
— Убирайтесь! — голос Шуры звенел от напряжения, но она не сделала и шага навстречу. — Вон отсюда! Здесь нет ничего вашего!
Старуха осеклась. Её лицо мгновенно утратило елейность, превратившись в злобную маску. Она поняла: внучка не наводчица, внучка пошла против крови.
— Ах ты тварь неблагодарная... — прошипела бабка. — Своих предала? Витька! Хватай её и ту мелкую тоже! Обеих сюда, живо!
Шура дернулась было бежать в комнату, но наткнулась на Лизу. Девочка, видимо, пошла за ней и теперь стояла, трясясь от ужаса, прямо за спиной. Реакция сработала быстрее мысли. Шура сгребла подростка в охапку и буквально швырнула обратно в детскую. Она захлопнула массивную дверь и щелкнула замком ровно за секунду до того, как снаружи в полотно с размаху врезалось тяжелое тело.
— Открывай! Хуже будет! — взревел дядя Витя, колотя кулаками по дереву так, что дрожали косяки.
Шура прижалась спиной к двери, чувствуя каждый удар позвоночником. Сквозь шум пробился сухой, властный голос старухи:
— Оставь их, Витька! Не трать время, никуда они из мышеловки не денутся, окна высоко. Сами все найдем, а не найдем — вон та, на кухне, нам все расскажет как миленькая. Работай, парни, время — деньги!
Топот на лестнице удалился. Дядя побежал вниз. Шура сползла на пол, вслушиваясь в звуки погрома: внизу двигали мебель, что-то с грохотом падало и билось. Лиза сидела на кровати, смертельно бледная. Её дыхание стало прерывистым, со свистом вырываясь из груди.
— Саша... они нас убьют... — прошептала она, хватаясь рукой за сердце.
Шура бросилась к ней, обняла, и в этот момент страх в её душе уступил место ледяной ярости. Она больше не боялась бабушку. Сейчас она отвечала не только за себя, но и за эту хрупкую жизнь. Прошлое, где она была забитым щенком, кончилось.
Оставив девочку, Шура кинулась баррикадировать вход. Она уперлась ногами в пол и с нечеловеческим усилием сдвинула тяжеленный дубовый шкаф, приперев им дверь. Теперь просто так не войдут. Она замерла, превратившись в слух.
Снизу доносился хаос — грабители не церемонились с чужим добром. Тяжелые шаги то приближались, то затихали в глубине дома. Вскоре топот стих, и раздался скрипучий голос старухи, поднявшейся на второй этаж. Она говорила громко, чтобы слышали сыновья:
— Витька, хорош тряпки перебирать! Нашли сейф? Нет? Тьфу, с этим барахлом возни много, а навару — гроши. Сбывать замучаемся.
Наступила пауза, и старуха, подойдя вплотную к забаррикадированной двери, громко и четко произнесла новый план:
— Меняем расклад. Девчонку богатую с собой берем. Папаша за такую куклу любые миллионы выложит, лишь бы вернули. Это тебе не телевизоры воровать.
Холод, сковавший позвоночник, был страшнее любого мороза.
— Саша, это за мной… они меня украдут, — шелест голоса за спиной был едва различим.
Шура резко обернулась. Лиза все понимала. Ее глаза, огромные от паники, стали темными провалами на белом лице, а губы стремительно синели — сердце не справлялось со страхом. Тонкие пальцы до белизны в костяшках сжали край одеяла.
— Никто тебя не тронет, — соврала Шура, стараясь, чтобы зубы не стучали.
— Шурка, отворяй, хуже будет! — рев дяди Вити раздался вплотную, от удара его кулака дверное полотно завибрировало. — Не дури! Косяк вынесу вместе с тобой!
Петли жалобно заскрипели под напором. Двое здоровых мужиков навалились с той стороны. Шура уперлась плечом в заднюю стенку шкафа, пытаясь удержать баррикаду, но силы были неравны. Тяжелая мебель медленно, с противным скрежетом ползла по паркету, открывая щель, в которой уже мелькали багровые, налитые кровью лица осаждающих. Шура понимала: если Лизу сейчас потащат на мороз, в какой-нибудь сырой подвал, её больное сердце просто остановится.
Счет шел на секунды. Бросив бесполезный шкаф, девушка схватила с комода увесистую бронзовую фигурку и встала в стойку перед кроватью, закрывая собой ребенка. Баррикада рухнула с оглушительным грохотом. В проеме возник дядя Витя, за ним, сопя, протиснулся его старший сын. Они двинулись к кровати, беря защитниц в клещи.
— Ну что, козявка, доигралась в семью? — осклабился родственник, протягивая к Лизе огромные ручищи с траурной каймой под ногтями.
— Не смей! — взвизгнула Шура и бросилась вперед с безумием загнанного зверя.
Она с размаху опустила бронзу на плечо дяди. Тот взвыл, скорее от неожиданности, чем от боли, и пошатнулся.
— Ах ты тварь! Степка, вяжи ее!
Они навалились скопом. Шура билась как дикая кошка: кусалась, царапалась, брыкалась, стараясь любой ценой не подпустить их к Лизе, которая уже хрипела на подушках. Степан схватил сестру за волосы, дернул, но она впилась зубами в его запястье. Дядя Витя, рассвирепев окончательно, занес над её головой тяжелый кулак.
— Убью гадину! — выдохнул он.
В этот миг, когда сознание Шуры уже начало меркнуть, а Лиза судорожно ловила ртом воздух, дом содрогнулся. Снизу донесся треск выбиваемой входной двери, топот десятка ног и жесткие, лающие команды:
— Работает спецназ! Мордой в пол! Руки за голову!
Через мгновение детскую заполнили люди в черной экипировке и масках. Дядю и кузена сбили с ног так быстро, что они не успели даже охнуть. Их лица впечатали в паркет, руки жестко скрутили за спиной. Следом в комнату влетел Кирилл Борисович. Белый как полотно, он, не глядя по сторонам, кинулся к дочери, подхватывая обмякшее тельце. Лишь убедившись, что она дышит, он метнул взгляд на Шуру. Девушка сидела на полу среди обломков: рукав кофты оторван, на скуле наливается синяк, но в глазах все еще горит тот бешеный огонь, с которым она защищала чужую жизнь.
Когда задержанных, согнутых в три погибели, выволокли на улицу, в доме продолжила работу следственная группа. Полицейские описывали разрушения и изъятые у грабителей вещи. Домочадцы собрались внизу, в разгромленной гостиной. Галина Васильевна, бледная, с трясущимися руками, сидела на диване, прижимая к разбитому лбу пакет с замороженными овощами. При виде спускающихся девочек она попыталась улыбнуться, но губы предательски дергались.
— Живые… Господи, живые… — шептала она как молитву.
Кирилл Борисович стоял у окна, расстегнув ворот рубашки и сбив набок галстук. Его грудь ходила ходуном. Он медленно развернулся к Шуре. В его взгляде не было благодарности — только ледяной холод и подозрение.
— Откуда они знали адрес? — его голос хлестнул, как кнут. — Александра, это ведь твоя родня. Твоя наводка? Решила, что нашла легкую добычу?
Шура вцепилась в спинку кресла, чтобы не упасть. Ноги подкосились. Лицо вспыхнуло от чудовищной несправедливости, разбитая губа снова начала кровоточить. Она открыла рот, чтобы возразить, но спазм сдавил горло, не давая произнести ни звука.
Тяжелую паузу прервал офицер полиции, вошедший в гостиную.
— Кирилл Борисович, минутку внимания, — он протянул прозрачный пластиковый пакет для улик. — При обыске у старшего из задержанных в кармане обнаружили это.
Хозяин дома взял пакет и поднес к глазам. Внутри лежал глянцевый прямоугольник с золотым тиснением — его собственная визитка.
Визитка была безнадежно испорчена: помятый картон, бурые пятна засохшего рассола и серая дорожная грязь. Но золотые буквы имени все еще читались. Кирилл Борисович долго сверлил взглядом этот грязный клочок бумаги, и Шура заметила, как стремительно меняется выражение его лица. Желваки расслабились, а колючая ярость в глазах уступила место тяжелому, глубокому чувству вины.
Пазл сложился: он сам вчера выронил эту визитку в месиво из раздавленных овощей, а «родственнички» просто подобрали её с асфальта.
— Нашли на месте аварии... — глухо, будто самому себе, сказал он. Мужчина медленно поднял глаза на девушку. — Прости, Саша. Мне стыдно. Я не имел права так думать о тебе.
Он достал смартфон, снял блокировку, но смотрел в экран расфокусированным взглядом.
— У меня стоит приложение охраны. Я видел начало... Как они выломали дверь, как начали крушить камеры внизу. Потом сигнал пропал. Я сразу поднял группу захвата, но ехать им нужно было время.
Он замолчал, собираясь с мыслями.
— Но камера в детской автономная. Она записала всё. Я только что просмотрел архив. Голос Кирилла дрогнул. — Ты стояла до последнего. Ты закрывала собой мою дочь от этих зверей, зная, что тебя могут убить.
— Она спасла Лизу дважды за двое суток, — твердо вмешалась Галина Васильевна, все еще прижимая лед к голове. — Это не совпадение, Кирилл Борисович. Это судьба. Другой такой сиделки нам не сыскать, хоть всё золото мира предложи.
— Александра, оставайся. Мне не нужны больше дипломы и рекомендации. В этом доме нужен живой человек с большим сердцем. Будешь официально присматривать за Лизой, жить здесь, получать достойную зарплату. Да и, судя по всему, Лиза тебя теперь никуда не отпустит.
— Не отпущу, — эхом отозвалась девочка, вцепившись в руку подруги мертвой хваткой.
Шура перевела взгляд с заплаканной, но улыбающейся Галины Васильевны на хозяина дома, потом на девочку.
— Я не уйду, — тихо, но твердо ответила она. — Да и куда мне теперь идти? Вы мне стали ближе родных.
Прошло несколько месяцев. Зимняя стужа сменилась весенней капелью. Одним вечером Кирилл Борисович попросил всех собраться в гостиной. Он положил на журнальный столик пухлую папку с гербовой печатью.
— Всё закончено, — выдохнул он с облегчением. — Суд огласил приговор. Твоя бабушка и её подельники получили реальные сроки. Опеку с твоих дяди и тети сняли окончательно.
Он сделал паузу и посмотрел на Шуру.
— Поскольку тебе всего пятнадцать, я подал прошение. Теперь я твой официальный опекун и законный представитель до твоего совершеннолетия.
Лиза, сидевшая рядом на диване, удивленно округлила глаза.
— Пап, это что значит? Сашка теперь... как бы моя сестра? Отец посмотрел на двух девочек, которые за эти месяцы стали не разлей вода, и тепло улыбнулся.
— Фактически, Елизавета, так оно и есть. Теперь мы одна семья, и по закону, и по совести. Девчонки переглянулись и с визгом бросились друг другу в объятия. Юридические термины не имели значения, важна была только суть: они теперь вместе навсегда.