В коридоре послышались крики. Свет в санатории погас. Выбило пробки.
Елена выбила стекло стулом. Холодный морской ветер ударил в лицо. Она посмотрела вниз. Под окном был карниз, а дальше — пожарная лестница. Сложно, но… возможно.
Она оставила в комнате два трупа. Один утонул, второй сгорел заживо. Остался последний. Тот, кто сидит в Москве. Тот, кто придумал эту игру. Генерал Барсов. Архитектор.
Она спускалась по лестнице в темноту южной ночи. Крымская гастроль окончена. Впереди — Москва. И самое охраняемое место в стране.
Москва. Осень 1952 года. Столица встречала её не салютами, а ледяным дождём и мрамором сталинских высоток. Этот город пожирал слабых и возвеличивал чудовищ. Генерал Барсов, он же Архитектор, был одним из таких чудовищ.
Елена Соколова, теперь по документам Антонина Ветрова — лифтёрша, — знала: в Москве его не достать. Он ездил в бронированном «ЗИСе», его охраняла рота спецназа МГБ. Он спал в разных квартирах. Он знал, что она здесь. Смерть семерых его подельников заставила генерала потерять сон. Он стал параноиком. Он видел Гюрзу в каждой тени.
Елена наблюдала за ним три месяца. Она похудела, осунулась. Шрамы ныли на погоду, но глаза горели фанатичным огнём.
Она выяснила главное: страх Барсова был сильнее его власти. Он боялся не только Елены. Он боялся атомной бомбы. Боялся чисток. Боялся смерти.
Именно поэтому он строил Объект «Заря» — личный бункер глубокого заложения. Под обычной сталинкой на окраине города, в районе Кунцево, рыли нору. Не просто убежище, а подземный дворец с автономной системой жизнеобеспечения. Место, где он планировал пересидеть любой конец света.
Ноябрь 1952 года. Строительная площадка — Объект «Заря». Попасть туда было невозможно. Три периметра охраны. Собаки, прожекторы.
Но Елена была инженером смерти. Она не пошла через ворота. Она нашла старый коллектор Неглинки, который пересекался с новой веткой правительственного метро.
Три дня она ползла по колено в ледяной жиже среди крыс и нечистот, ориентируясь по схемам, украденным у пьяного геодезиста в пивной. Она вышла к вентиляционной шахте бункера. Узкая труба, гудящая от мощных вентиляторов.
Если бы винты работали, её бы перемололо в фарш. Но Барсов был перфекционистом. Он приказал заменить немецкие фильтры на новые советские. Систему отключили на ночь для профилактики. У Елены было четыре часа.
Она спустилась по скобам в чрево бункера. Тишина. Запах свежего бетона и дорогой кожи. Она оказалась в техническом отсеке. Сквозь решётку она видела главный зал. Это был не бункер. Это был музей тщеславия: ковры, картины, украденные из музеев Европы, дубовая мебель и огромный портрет самого Барсова в золотой раме.
— Крысиный король строит себе нору, — прошептала Елена.
Её план был жесток и изящен. Она не собиралась взрывать бункер. Она нашла гидравлическую систему, управляющую гермодверями — массивными десятитонными створками из стали и свинца.
Елена достала инструменты. Она не ломала механизм, она перенастраивала его. Она сделала так, что внешний замок, открывающийся с пульта охраны, перестанет работать после первого закрытия. А внутренний штурвал она заблокировала, залив механизм быстро схватывающейся эпоксидной смолой, смешанной с металлической стружкой.
Когда Барсов войдёт внутрь и закроет дверь, она станет монолитом. Он построит себе самую дорогую могилу в мире — склеп, из которого нет выхода.
Она закончила работу. Руки дрожали от напряжения. Осталось уйти.
Она повернулась к вентиляционной шахте. И замерла.
В тишине раздался звук. Ни шаги. Ни голос. Щелчок взводимого курка — прямо над ухом.
Елена медленно подняла глаза. На техническом мостике, в тени труб, стоял человек. Не охрана. Это был сам Барсов. Он стоял, опираясь на трость с серебряным набалдашником. На нём был домашний халат. Он не спал. Он ждал. Рядом с ним, скаля желтые клыки, сидели два добермана.
— Я знал, что ты пойдёшь через вентиляцию, — тихо сказал генерал. Его голос был тем самым скрипучим голосом из 1945 года. — Крысы всегда лезут в щели.
Елена сжала в руке отвёртку — единственное оружие.
— Ты убила моих людей, — продолжил Барсов, разглядывая её, как насекомое. — Ты сожгла архив. Ты утопила бухгалтера. Но здесь не тайга, Лена. Здесь — моя земля. Мой бетон.
Он нажал кнопку на стене. За спиной Елены в вентиляционной трубе с грохотом опустилась стальная заслонка. Путь назад отрезан. Впереди — Барсов, собаки и десять метров высоты.
— Добро пожаловать домой, Гюрза! Ты хотела в бункер? Ты в нём останешься. Навсегда. В фундаменте!
Он щёлкнул пальцами.
— Фас!
Доберманы, похожие на чёрные молнии, сорвались с места. Елена стояла на узком мостике. Справа — стена, слева — бездна машинного зала. Бежать некуда.
Она совершила ошибку, которую допускают все охотники: недооценила жертву. Жертва оказалась хищником, который двенадцать лет строил этот капкан специально для неё.
В аду нет вентиляции. В аду есть только сталь, бетон и рвущая плоть.
Бункер «Заря». Минус двадцать метров под землёй. Время замедлилось. Елена видела, как напряглись мышцы доберманов, как блеснула слюна на жёлтых клыках.
— Фас! — команда Барсова прозвучала как выстрел.
Первый пёс прыгнул — чёрная торпеда, нацеленная в горло. На узком мостике некуда отступать. Только вниз, в жерло генераторов, или назад — в закрытую заслонку.
Елена сделала единственное, что могла. Она упала на спину. Челюсть пса сомкнулась там, где секунду назад была её шея. Инерция пронесла зверя над ней. Он не успел затормозить. Когти с визгом проскрежетали по металлическому настилу. Пёс перелетел через перила. Глухой удар о бетон внизу. Визг, перешедший в хрип. Минус один.
Но второй был умнее. Он не прыгал. Он шёл в атаку низом, целясь в ноги. Елена попыталась вскочить, но пёс вцепился в левое бедро. Клыки прошили ватные штаны и вошли в мясо. Боль была ослепительной. Елена закричала. Она била пса свободной ногой, но это было всё равно, что бить камень. Доберман рвал плоть, добираясь до кости.
Барсов на мостике смеялся. Он наслаждался зрелищем.
Елена вспомнила про отвёртку в руке. Она не стала бить в шкуру — там густая шерсть и мышцы. Она ударила в глаз — с силой, с хрустом, по самую рукоятку.
Пёс разжал челюсти и забился в конвульсиях, заливая мостик кровью. Елена пинком сбросила его вниз вслед за первым.
Она осталась одна, истекая кровью из ноги. Наверху, в пяти метрах, стоял генерал. Смех прекратился.
— Браво, Гюрза! Ты всегда была живучей. Но это конец.
Он поднял руку. В ней блеснул вороний ствол «Вальтера».
— Прощай!
Выстрел! Пуля ударила в плечо, развернув Елену. Она рухнула на колени. Второй выстрел высек искры у головы.
Елена поняла: на мостике она — мишень в тире. Она перевалилась через перила — не вниз, в пропасть, а на трубы теплотрассы, идущие вдоль стены. Горячий металл обжёг руки. Она повисла на трубе, как ленивец, скрываясь в тени коммуникаций.
— Прячешься? — голос Барсова эхом гулял под сводами. — Я знаю этот бункер, Лена. Я его проектировал. Тебе некуда бежать.
Она слышала его шаги. Он спускался по лестнице. Старик с тростью и пистолетом шёл добивать подранка.
Елена висела на трубе, чувствуя, как кровь из ноги и плеча капает вниз. Силы уходили. Ей нужно оружие.
Она посмотрела на трубу, за которую держалась. На ней был вентиль. Красный. Надпись: «Пар — высокое давление».
Барсов был уже на уровне мостика. Он шёл, постукивая тростью, вглядываясь в темноту сплетения труб.
— Выходи, Лена. Я обещаю, это будет быстро.
Он подошёл к тому месту, где она висела снизу.
Елена уперлась здоровой ногой в стену и рванула вентиль на себя. Резьба, не смазанная годами, заскрипела.
— Ну давай же! — прохрипела она.
Барсов услышал скрип. Он перегнулся через перила, наводя пистолет.
В этот момент вентиль поддался. Струя перегретого пара под давлением в десять атмосфер вырвалась из фланца. Белое кипящее облако ударило прямо в лицо генералу.
Барсов взвыл. Он выронил пистолет и схватился за лицо. Очки лопнули. Кожа мгновенно покрылась волдырями. Видимость упала до нуля. Бункер превратился в турецкую парную.
Елена разжала руки и упала на пол. Удар выбил воздух из лёгких, но адреналин заглушил боль. Она ползла в белом тумане. Ей нужен был пистолет. Она нащупала его ногой — холодная сталь.
Она подняла «Вальтер», встала, опираясь на стену. Туман начал рассеиваться. Барсов стоял на коленях в центре зала. Его лицо было красной маской, он слепо шарил руками по полу, ища свою трость.
Елена подошла к нему. Она хромала, оставляя кровавый след.
— Вставай, Архитектор, — сказала она.
Барсов замер. Он поднял на звук свою обезображенную голову.
— Ты…
— Ты не человек. Я — твоя работа, — ответила Елена. — Ты создал меня в сорок пятом, а сегодня я закрываю проект.
Она не стала стрелять. Она посмотрела на огромную гермодверь — ту самую, которую она испортила.
— Знаешь, зачем я пришла? Не убить тебя. Это слишком просто.
Она попятилась к выходу, к пульту управления дверью.
— Нет! — Барсов понял. — Нет, не смей!
Он попытался встать, но ноги не держали. Он пополз к ней, протягивая обожжённые руки.
— Лена, постой! Там золото, там миллионы! Мы поделим, я всё отдам!
— Оставь себе на похороны, — ответила она.
Елена нажала красную кнопку на стене. Завыла сирена. Замигали оранжевые лампы. Массивные створки гермодвери, весом в десять тонн каждая, дрогнули и начали медленно сходиться.
Елена шагнула за порог, в тоннель, ведущий к выходу. Барсов полз. Он был уже в метре от порога.
— Стой!
Его крик перекрыл вой сирены.
Елена выстрелила — не в него, а в пол перед его ногами. Рикошет ударил ему в колено. Барсов взвыл и остановился. Этой заминки хватило.
Створки сошлись с глухим, тяжёлым лязгом. Бам! Звук был похож на падение надгробной плиты. Заработали приводы запоров. Ригели вошли в пазы.
И тут сработала ловушка Елены. Смола с металлической стружкой, залитая в механизм, попала в шестерни. Раздался скрежет. Моторы натужно загудели и сгорели. Заклинило. Намертво.
Теперь эту дверь можно открыть только автогеном — снаружи. Часов за десять работы. Но никто не придет. Барсов встроил этот бункер тайно. Охрана снаружи не имеет доступа внутрь. А вентиляция перекрыта.
Елена прижалась лбом к холодной стали двери. Изнутри не доносилось ни звука — толщина металла гасила все крики. В тишине она услышала только, как капает её собственная кровь на бетон.
Восемь. Список закрыт.
Архитектор замурован в собственной пирамиде — вместе со своим золотом, картинами и мёртвыми собаками. Он умрёт не от пули, а от жажды и тьмы, сходя с ума в золотой клетке.
Елена сползла по стене. Всё кончено. Она отомстила. Но почему же так холодно?
В тоннеле послышался шум. Топот ног. Лязг затворов. Охрана периметра. Они услышали сирену.
Елена посмотрела на пистолет. В обойме оставалось три патрона. Два для них. Один для себя.
Нет. Она — Гюрза. Она будет драться до конца.
Она перезарядила пистолет и встала, опираясь на стену. Выход был в ста метрах — сто метров до свободы или до смерти.
Победа не приносит облегчения. Она приносит только тишину, от которой звенит в ушах.
Ноябрь 1952 года. Тоннель бункера «Заря». Елена стояла в тени, прижавшись спиной к холодному бетону. Впереди, в ста метрах, мелькали лучи фонарей. Топот кованых сапог приближался, как лавина.
У неё было три патрона против взвода охраны. Математика смерти была простой. Она не выстоит в перестрелке. Ей нужно стать тем, чем она была все эти двенадцать лет — невидимкой.
Она посмотрела на лампы под потолком. Они висели на шнурах через каждые десять метров.
Елена подняла тяжёлый «Вальтер». Рука дрожала от боли в простреленном плече, но прицел Гюрзы не сбился.
Выстрел. Ближайшая к охране лампа разлетелась в дребезги.
Выстрел. Вторая лампа погасла. Тоннель погрузился в полумрак. Свет остался только у самой гермодвери, где выла сирена.
— Контакт! Стреляют! — заорали охранники, падая на пол и открывая беспорядочный огонь в темноту.
Пули свистели над головой Елены, выбивая крошку из стен. Это был её шанс. Пока они палили в пустоту, ослеплённые собственными вспышками…
Она не побежала назад. Она сделала то, чего они не ждали. Она нырнула в боковой технический люк — узкий жёлоб для кабелей, идущий вдоль пола. Там было тесно, пахло крысиным помётом и сыростью.
Елена ползла по-пластунски, стискивая зубы, чтобы не кричать от боли в разорванной собакой ноге. Над ней грохотали сапоги. Охрана бежала к бункеру, к своему генералу. Они думали, что нападавший зажат у двери. Они не знали, что убийца ползёт у них под ногами — в противоположную сторону.
Она выбралась из люка уже у самого выхода — в вентиляционной камере. Люк на поверхность.
Рывок — и ледяной ноябрьский воздух ударил в лёгкие. Она вывалилась в сугроб на заднем дворе стройплощадки.
Вокруг выли сирены, бегали люди, лучи прожекторов шарили по небу. Но все смотрели на вход в шахту. Никто не заметил тёмную фигуру, перемахнувшую через забор и растворившуюся в лабиринтах московских дворов.
Подвал котельной. Район Таганки. Три часа спустя. Это была её нора — заброшенная бойлерная, о которой знала только она.
Елена лежала на куче старой ветоши. Лицо было серым, как пепел. Она теряла кровь. Много крови. Плечо горело огнём — пуля прошла навылет, но задела кость. Нога, рваная доберманом, превратилась в кровавое месиво.
В больницу нельзя — там сразу сообщат в МГБ о пациентке с огнестрельным ранением. Придётся самой.
Она достала из тайника бутылку водки, нитки, иголку и трофейный нож. Зубами открыла пробку, сделала три больших глотка. Спирт обжёг горло, но боль не ушла. Она полила водкой раны — зашипела. Елена закусила кожаный ремень, чтобы не откусить себе язык.
— Терпи, Гюрза, терпи! — шептала она себе.
Она начала шить. Игла входила в живую плоть с трудом. Кожа на бедре была изодрана в лоскуты. Каждый стежок был маленькой пыткой. Руки в крови, в глазах — тёмные круги. Она зашила ногу, перевязала плечо обрывками рубашки, потом упала в забытье.
В бреду ей снился не лес и не бункер. Ей снился поезд «Победа». Она снова ехала домой, и в купе зашёл генерал Барсов. Он протягивал ей букет из колючей проволоки и говорил:
— Мы с тобой одной крови, Лена.
Март 1953 года. Москва. Елена выжила. Шрамы затянулись, превратившись в уродливые рубцы. Нога зажила, но хромота осталась навсегда. Теперь она хромала, как тот бандит в Ростове. Ирония судьбы.
Город замер. Радиоприёмники играли траурную музыку. Умер Сталин. Страна рыдала и задыхалась в давке на похоронах. Но для Елены это значило другое. Система, построенная на страхе, дала трещину. В МГБ начались чистки. Берия арестован, архивы вскрывались.
Через неделю после похорон вождя на стройплощадке в Кунцево специальная комиссия вскрыла заблокированный бункер Объекта «Заря». Им понадобилось три дня и автоген, чтобы разрезать гермодверь.
Когда они вошли, в нос ударил сладковатый запах тления. Внутри, среди картин Рембрандта и золотой мебели, они нашли тело. Генерал Барсов лежал у самого порога. Его лицо было обезображено паром, руки стёрты в кровь о бетон. Он пытался прорыть выход ногтями. Рядом лежали трупы двух собак, которых он, обезумев от голода и жажды, пытался съесть, но не смог.
В его руке был зажат пистолет. В магазине было пусто. Он расстрелял все патроны в стальную дверь, а последний оставил для себя — но произошла осечка.
Архитектор умер самой страшной смертью — от безысходности в собственной золотой клетке.
Елена узнала об этом из газет. Там была маленькая заметка: «Скоропостижно скончался генерал-лейтенант Барсов, верный сын партии».
Она сидела на скамейке на Чистых прудах. Газета дрожала в руках. Всё кончено. Восемь крестов. Двенадцать лет.
Она подняла глаза к небу. Весеннее солнце слепило, но не грело. Внутри неё была огромная звенящая пустота. Раньше у неё была цель. Месть была топливом, которое заставляло её вставать по утрам, учить немецкий, лазить по трубам, убивать.
Теперь топлива не было. Двигатель заглох.
Мимо прошла молодая пара. Девушка смеялась, парень нес ей мороженое. Елена посмотрела на них, как инопланетянка. Она не понимала их. Она забыла, как это — «просто жить».
У неё не было семьи. Не было профессии, кроме умения убивать. Не было имени. Паспорт на имя Ветровой был фальшивкой. Она была призраком войны, который забыл уйти в небытие.
Она достала из кармана тот самый медальон, который забрала у Севера в тайге. Открыла его. На фото — молодая, красивая девушка. Елена Соколова. 1941 год.
Она провела пальцем по лицу на снимке.
— Прости меня, Лена! Я не смогла тебя спасти.
Она размахнулась и швырнула медальон в середину пруда. Золотой диск блеснул и исчез в мутной воде. Круги разошлись и затихли.
Елена встала. Она хромала, опираясь на дешёвую трость. Ей тридцать три года. Она выглядит на пятьдесят.
Куда идти? Домой? Дома нет.
В милицию? Сдаться? Рассказать правду? Её расстреляют или упекут в психушку.
Оставалось одно: исчезнуть окончательно. Стать пылью на ветру. Уехать туда, где никто не задаёт вопросов. На край света.
Но она не знала, что у судьбы на неё другие планы. Прошлое не отпускает так просто.
---
В архивах КГБ молодой лейтенант наткнулся на странную папку. Дело о пожаре на Литейном. Дело о смерти в бункере. Дело о трупах в Одессе, Ростове, Тайге. Он разложил карты. Он соединил точки. И понял: это не случайности. Кто-то очень профессиональный провёл зачистку. Кто-то, кто знал почерк СМЕРШа.
Лейтенант снял трубку телефона.
— Товарищ полковник, у нас ЧП. Кажется, Гюрза жива.
Когда ты долго смотришь в бездну, бездна начинает выписывать ордер на твой арест.
Москва. Лубянка. Май 1953 года. В кабинете полковника КГБ пахло дорогим табаком «Герцеговина Флор» — привычка, оставшаяся от покойного вождя. Но теперь с примесью новой тревоги.
Молодой лейтенант Виктор Сомов выложил на стол папку. Она была тонкой, но весила больше, чем свинец.
— Это невозможно, лейтенант? — полковник поморщился. — Женщина? Инвалид? В одиночку ликвидировала группу генерала Барсова?
— Не просто группу, товарищ полковник. Это была зачистка. Хирургическая! — глаза Сомова горели азартом гончей. — Смотрите: Одесса — сейф. Ростов — машина. Урал — брёвна. Ленинград — пожар в архиве. И, наконец, бункер. Ни одного свидетеля, ни одного отпечатка. Только трупы врагов народа.
— Она сделала за нас нашу работу, — хмыкнул полковник. — Барсов проворовался. Партия всё равно бы его убрала.
— Да. Но она опасна. Она профессионал уровня «ультра». И она гуляет на свободе. Если она решит, что кто-то ещё виноват…
Полковник задумался. Новое время требовало контроля. Бешеных собак, даже если они грызут волков, принято отстреливать.
— Найди её, Витя. Тихо. Без шума. Код операции — «Немезида». Живой или мёртвой — мне всё равно.
---
Железнодорожное депо «Москва-Сортировочная». Июнь 1953 года. Елена работала в ночную смену — обходчик путей. Ватник, кирзовые сапоги, тяжёлый фонарь. Лицо, изрытое временем и болью, скрыто козырьком кепки. Она хромала вдоль бесконечных составов, простукивая колёсные пары молотком. Звук металла успокаивал. Это был ритм её новой жизни — жизни, в которой она никто.
Паспорт на имя Антонины Ветровой давал право на хлебные карточки и койку в общежитии, но не давал права на сон. По ночам ей снился бункер. И глаза Барсова, когда дверь закрывалась.
У неё развилось шестое чувство — звериная интуиция, которая спасала её на войне. Сегодня затылок кололо иголками. Она чувствовала взгляд.
Кто-то был в депо. Не рабочие. Рабочие ходят шумно, матерятся, пахнут мазутом. Этот шёл тихо.
Елена нырнула под вагон товарняка. Замерла, сливаясь с тенью колёсной тележки.
Шаги. Лёгкие, осторожные. Скрип гравия. В просвете между шпалами она увидела ботинки. Не керзачи. Хорошие городские туфли. Чекист.
Елена поняла: её нашли. Как? Неважно. Система всегда находит сбои.
У неё не было оружия. Пистолет остался в бункере. Нож — в каптерке. В руке — только тяжёлый молоток обходчика.
Человек наклонился, заглядывая под вагон. Луч фонарика разрезал тьму.
— Елена Соколова? — голос был молодым, уверенным. — Выходите. Бежать некуда. Депо отцеплено.
Елена не стала выходить. Она швырнула горсть щебня в сторону, отвлекая внимание. Луч фонаря дернулся влево.
Рывок. Несмотря на хромоту, она двигалась, как пружина. Выкатилась из-под вагона с другой стороны. Встала во весь рост.
Перед ней, в пяти метрах, стоял молодой парень в плаще. Тот самый лейтенант Сомов. Он держал пистолет ТТ, но ствол смотрел в землю.
— Стойте! — крикнул он. — Я не хочу стрелять!
— Тогда уйди с дороги, щенок! — хрипло ответила она.
— Вы арестованы… — Сомов поднял пистолет. Рука у него дрожала. Он видел перед собой не монстра, а уставшую, искалеченную женщину — легенду, о которой читал в секретных папках. — За самосуд. За убийство восьми граждан СССР.
— Граждан? — Елена усмехнулась. — Это были не граждане. Это была гниль.
— Это решает суд.
— Я и есть суд. Был. Суд окончен.
Вдали послышался лай собак и свистки. Сомов не врал — кольцо сжималось.
Елена посмотрела на товарный состав на соседнем пути. Паровоз дал гудок — он уже трогался, медленно набирая ход. Это был её единственный шанс.
Она сделала шаг к лейтенанту. Сомов напрягся.
— Не подходите!
Елена знала: он не выстрелит. Не в безоружную старуху — так она выглядела. Он — новый чекист. Идеалист. Не то что Барсов.
Она метнула в него свой фонарь. Сомов инстинктивно закрылся рукой. В эту секунду Елена рванула к поезду. Хромая нога горела огнём, но страх плена был сильнее боли.
Она бежала по шпалам, задыхаясь. Поезд ускорялся. Вагоны мелькали перед глазами.
Поручень!
Она прыгнула. Пальцы соскользнули по влажному металлу. Она упала, ударившись грудью о подножку, но успела вцепиться второй рукой. Её протащило по гравию несколько метров. Сапоги скребли по насыпи. Собрав последние силы, она подтянулась и ввалилась в открытую дверь теплушки.
Выстрелов не было.
Елена выглянула наружу. Лейтенант Сомов стоял на путях. Он опустил пистолет. Он смотрел ей вслед.
Почему он не стрелял? Мог бы легко снять её. Может, он понял? Может, в этой новой стране после смерти тирана что-то изменилось? Или он просто хотел, чтобы легенда исчезла сама?
Поезд набирал скорость, унося её прочь от Москвы. Колёса стучали: «Жива! Жива! Жива!»
Елена сползла на пол вагона, пахнущего сеном. Она снова бежала. Но в этот раз бежать было некуда. Вся страна — это одна большая зона. Паспорт сгорел, её личность раскрыта.
Оставалось только одно место — место, где никто не спрашивает документов. Где живут люди, вычеркнутые из жизни.
Она вспомнила рассказы зэков: «101-й километр». Нет, дальше. Глухая деревня в Сибири, где живут староверы и беглые каторжники. Тайга, которая умеет прятать.
Поезд нес её на восток. Круг замкнулся: она начала свой путь в поезде в сорок пятом, полная надежд. Она заканчивает его в поезде в пятьдесят третьем, пустая и сломанная. Но она жива. И пока она дышит, она не сдалась.
---
Осень 1965 года. Сибирь. Красноярский край. Прошло двенадцать лет.
На краю маленького посёлка лесорубов, у самой кромки тайги, стояла изба. Местные звали хозяйку Баба Маша. Странная она была — молчаливая, сильно хромала. Травы собирала, лечила людей, когда фельдшера не дозваться. Никто не знал, откуда она пришла. Говорили, из лагерей. Но наколок у неё не было. Только шрамы. Много шрамов.
Она жила одна. Кошка да огород. По вечерам она сидела на крыльце, курила махорку и смотрела на закат.
В этот вечер к её калитке подъехала чёрная «Волга» — редкость для этих мест. Елена не шелохнулась. Она знала, что этот день настанет. Они всегда приходят.
Из машины вышел мужчина. Лет сорока, в хорошем пальто. Он подошёл к калитке. Елена прищурилась. Она узнала его по глазам. Тот самый лейтенант. Виктор Сомов. Теперь, судя по осанке, полковник. Он постарел, заматерел.
— Здравствуй, Елена, — сказал он, снимая шляпу.
— Пришёл дострелить? — спросила она спокойно, не вынимая папиросу изо рта.
Сомов улыбнулся. Грустно.
— Нет. Я пришёл сказать спасибо. За что?
— За то, что не убила меня тогда в депо. И… — он достал из кармана конверт, — вернуть долг.
Он положил конверт на скамейку.
— Здесь документы. Настоящие. На имя Елены Соколовой. И наградные листы. Тебя реабилитировали. Тихо, секретным указом. За особые заслуги в ликвидации вражеских элементов.
Елена посмотрела на конверт.
— Зачем?
— Времена меняются, Елена. Мы знаем, кто такой был Барсов. Знаем про бункер. Ты была права. Ты не преступник. Ты — санитар. Возвращайся в Москву. Тебе пенсию дали. Квартиру дадут.
Елена затянулась дымом, посмотрела на тайгу — вечную, огромную, равнодушную.
— Нет, Витя. Моя Москва сгорела в сорок первом. И в сорок пятом. Здесь мой дом. Здесь тихо.
Сомов кивнул. Он понял.
— Ну, бывай, Гюрза.
Он развернулся и пошёл к машине.
— Витя? — окликнула она.
Он обернулся.
— А он мучился? Барсов?
Сомов посмотрел ей в глаза.
— Экспертиза показала… Он умер от разрыва сердца. От страха. Когда понял, что дверь не откроется.
Елена впервые за двадцать лет улыбнулась. Искренне.
— Хорошо.
Машина уехала, подняв пыль. Елена осталась одна. Она взяла конверт. Внутри лежал паспорт. Её паспорт. Елена Викторовна Соколова.
Она прижала его к груди. Она вернула себе имя.
«Война окончена. Теперь можно просто жить».
Или просто умереть.
Война никогда не заканчивается. Она просто делает перерыв, чтобы перезарядить оружие.
Зима 1980 года. Сибирь. Красноярский край. В избе пахло сушеной мятой и старостью. Елене Соколовой исполнилось шестьдесят. Волосы стали белыми, как снег за окном, а старые раны ныли перед каждой метелью, напоминая карту её боевого пути. Нога — Урал, плечо — Москва, душа — Псков.
Она жила тихо. Местные считали её знахаркой. Никто не знал, что эта сгорбленная старуха в валенках может сломать шейный позвонок двумя пальцами.
У неё осталась одна ценность — старый, смазанный маслом «Вальтер» с одним патроном в стволе, тот самый, который она забрала у Барсова. Она хранила его не для врагов, а для себя — если придет немощь.
---
Вечер опустился на тайгу синей пеленой. В дверь постучали. Не как стучат соседи — вежливо и ритмично. Постучали ногой. Грубо, нагло.
Елена сидела у печки. Её спина напряглась. Шестое чувство, дремавшее годами, взвыло сиреной.
— Открывай, бабка! — пьяный молодой голос. — Дай пожрать, а то хату спалим!
Елена подошла к окну. Двое. В лагерных бушлатах. Бритоголовые беглые. Из зоны, что в сорока километрах. Вчера ушли двое отморозков. Убили конвоира. Теперь они стояли у её порога.
История сделала круг. Снова двое мужчин. Снова лес. Снова насилие. Только теперь ей не двадцать пять. И она не жертва.
— Уходите, — сказала она через дверь. — Здесь нечего брать.
— Открывай!
Дверь содрогнулась от удара плечом. Хлипкий засов затрясся. Они ворвались в избу, впуская клуб морозного пара.
Первый — молодой, с безумными глазами наркомана. В руке — заточка. Второй — постарше, с золотой фиксой.
Елена усмехнулась. Золотой зуб. Как у того в Одессе. Судьба смеётся над ней.
— О, бабка, а ты не одна? — молодой огляделся и увидел на столе хлеб и водку. — Наливай. А потом мы посмотрим, где ты гробовые прячешь.
Они не видели в ней угрозы. Для них она была терпилой. Мясом.
Елена медленно отступила к комоду. Там, в нижнем ящике, лежал «Вальтер».
— Мальчики, вы ошиблись дверью, — тихо сказала она.
— Че ты вякнула?
Золотой зуб шагнул к ней, замахиваясь для пощечины.
В шестьдесят лет реакция уже не та. Но мышечная память вечна.
Елена не стала блокировать удар. Она нырнула под руку, схватила со стола чугунок с горячей картошкой.
Удар! Тяжёлый чугун врезался бандиту в переносицу. Хруст! Золотой взвыл, хватаясь за лицо. Кровь брызнула на белёную печь.
Второй, молодой, замер на секунду. Он не поверил своим глазам.
— Бабка!
Эта секунда стоила ему жизни.
Елена выхватила из ящика пистолет. Один патрон. Двое врагов. Математика смерти.
Она не могла тратить пулю.
— Пуля? Это аргумент, — сказала она. Направила ствол на молодого. — Брось перо!
Голос был стальным. Голос Гюрзы.
Молодой увидел чёрный зрачок ствола. Его глаза забегали.
— Ты чё, старая? Он же не заряжен!
Он прыгнул.
Елена не нажала на спуск. Осечка могла стоить всего. Она шагнула в сторону, пропуская его инерцию мимо, и ударила рукояткой пистолета в висок. Точно. Сухо. Молодой рухнул, как мешок с костями.
Но Золотой уже пришёл в себя. Ослеплённый яростью и болью, он выхватил из сапога нож.
— Убью, тварь!
Он кинулся на неё. Елена была стара. Нога подвела. Она оступилась. Они упали на пол. Тяжёлое мужское тело придавило её. Запах перегара и тюрьмы ударил в нос.
Нож взметнулся вверх. Елена перехватила его руку. Её пальцы, сведённые артритом, держали смерть в миллиметре от груди. Сил не хватало. Лезвие медленно опускалось.
Она видела его глаза. Глаза зверя. Такие же, как в сорок пятом. Ничего не изменилось. Зло не исчезает. Оно просто меняет лица.
— Сдохни! — хрипел он.
Елена поняла: это конец. Физика против неё. Но у неё остался последний козырь.
Она подтянула руку с пистолетом, которую он пытался прижать к полу. Прижала ствол к его животу, сквозь бушлат.
— Билет в ад компостируют здесь, — прошептала она.
Выстрел.
Грохот в тесной избе оглушил обоих. Пуля разорвала внутренности бандита, прошла навылет и застряла в потолке. Золотой замер. Его глаза расширились от удивления. Он обмяк, навалившись на неё всей тяжестью.
Елена столкнула с себя труп. Встала. В ушах звенело. Сердце колотилось где-то в горле, сбиваясь с ритма.
Вдруг — резкая боль в груди. Словно разорвалась струна. Не пуля. Сердце.
Оно выдержало войну. Выдержало пытки. Выдержало двенадцать лет охоты. Выдержало смерть Барсова. Но эта последняя схватка стала чертой.
Елена опустилась на лавку. Пистолет выпал из рук. Он был пуст. Как и она.
Она посмотрела в окно. Метель стихла. Луна освещала тайгу — величественную, холодную, вечную.
— Ну вот и всё, — сказала она тишине. — Доклад окончен.
Она закрыла глаза. Страха не было. Была только усталость и покой.
Елена Соколова, офицер СМЕРШа, мститель, легенда, уходила в свой последний дозор.
---
Весна 1981 года. Кладбище на окраине посёлка. Скромный обелиск со звездой. У могилы стоял старик в генеральской папахе — Виктор Сомов. Он положил на землю букет красных гвоздик. Рядом стоял молодой капитан КГБ — его адъютант.
— Товарищ генерал, — тихо спросил капитан, — кто она была? В личном деле почти ничего нет. Санитарка?
Сомов долго смотрел на фотографию на памятнике. Там Елена была молодой, в форме, с орденом.
— Она была… чистильщиком, — сказал генерал. — Она убирала грязь, чтобы мы могли ходить чистыми.
— Говорят, когда её нашли, в доме было два трупа беглых урков. Она уложила их в рукопашную. В шестьдесят лет.
— Я не удивлён, — усмехнулся Сомов. — Смерть боялась подходить к ней близко. Пришлось ждать, пока она сама разрешит.
Он достал из кармана маленькую книжечку — дневник, найденный в её доме. Там не было имён. Только даты и крестики. Восемь крестиков. И одна фраза в конце, написанная твёрдым почерком:
«Справедливость — это не закон. Это то, что ты делаешь своими руками, когда закон молчит».
Сомов спрятал дневник.
— Пойдём, капитан. У нас много работы.