Июнь 1945 года. Поезд «Берлин — Ленинград» разрезал ночную тишину гудком. В вагонах царила эйфория, гармошки рвали душу, незнакомые люди целовались, спирт лился рекой. Капитан Елена Соколова, позывной «Гюрза», сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Ей было двадцать пять.
За плечами — фронтовая разведка, три года в СМЕРШе, десятки выявленных агентов и душа, выжженная изнутри. В вещмешке — трофейный аккордеон для отца. Она ехала домой, чтобы забыть запах войны. Она не знала, что война для неё продолжается. И эта война будет страшнее фронта.
Поезд дернулся и встал. Глухой перегон, чёрная стена леса, техническая остановка…
— Душно! — прошептала она.
Елена накинула шинель и вышла в тамбур, а затем спрыгнула на насыпь. Ей нужно было всего пять минут тишины.
Она отошла от путей совсем немного. Темнота сомкнулась мгновенно. Хруст ветки за спиной. Рефлекс сработал быстрее мысли: разворот, блок, удар в горло. Но нападавший был не один. Их было много. Удар чем-то тяжёлым по голове погасил сознание, как выключатель лампочку.
Очнулась она в аду. Лесная поляна, залитая лунным светом. Костёр. И восемь теней вокруг.
Это были не люди. Это были звери в человеческом обличье — дезертиры, мародёры, те, кто прятался по лесам, пока другие брали Берлин. Елена попыталась дёрнуться, но руки были стянуты колючей проволокой. Кляп во рту разрывал губы. Она — офицер элиты спецслужб, умевшая убить человека голыми руками, — теперь была просто куклой.
Восемь.
Она считала их, чтобы не сойти с ума. Она не знала их имён. В темноте она видела только фрагменты, врезавшиеся в память навсегда: бельмо на глазу у того, кто держал её ноги; золотой блеск зубов у того, кто смеялся громче всех; татуировка на кисти руки; немецкие сапоги на хромой ноге.
И голос. Тихий, скрипучий, властный — того, кто стоял в тени и отдавал приказы. Он даже не подошёл. Он просто смотрел.
Когда всё закончилось, они поволокли её к оврагу.
— Добивать будем? — спросил один.
— Зачем патроны тратить? — ответил голос из темноты. — Она и так не жилец.
— Закопайте и документы заберите. Офицерша, если выживет, проблем не оберётся.
— Не выживет, — хохотнул обладатель золотых зубов.
Её бросили в сырую яму. Сверху полетела земля, ветки, прошлогодняя листва.
Они ушли, уверенные, что оставили труп. Но они допустили ошибку. Сердце Елены билось. Слабо, с перебоями, но билось. Под слоем земли, с переломанными рёбрами, она открыла глаза. Воздуха не было. Паника накрыла ледяной волной.
«Нет, я не сдохну здесь».
Она рыла землю сломанными ногтями. Она выла в голос, захлёбываясь грунтом. Она ползла наверх на чистой ненависти.
Через три часа, похожая на восставшего мертвеца, она выбралась на поверхность. Поезд давно ушёл.
В ту ночь Елена Соколова действительно умерла в том овраге. Выжило существо, у которого осталась только одна цель.
Псков. Больница. Старый хирург курил в коридоре, стараясь не смотреть на пациентку.
— Три ребра, разрыв селезёнки, сотрясение… и насилие. Жестокое, — сказал он. — Дочка, я должен вызвать милицию.
Елена лежала на жёсткой койке. Её глаза были сухими и страшными, как дуло пистолета.
— Нет.
— Но это преступление! Этих зверей надо найти!
— Я сказала: нет.
Она знала, как работает система. Допросы. Унизительные экспертизы. Шёпот за спиной. «Испорченная». А эти твари растворятся в огромной стране.
— Пишите: упала с поезда. Множественные травмы при падении.
Через месяц она вышла из больницы. Она хромала, а в чёрных волосах появилась широкая седая прядь. Она поехала не домой. Она поехала к человеку, который мог дать ей то, что нужно.
Полковник Романов, её бывший начальник, сидел в кабинете НКВД.
— Лена? — побелел он, увидев её. — На тебе лица нет. Что случилось?
— Мне нужны документы, Роман. Паспорт на другое имя. Чистый. И доступ к неофициальным архивам розыска.
— Ты что задумала? Это трибунал!
— Я ищу брата, — соврала она, глядя ему в глаза ледяным взглядом. — Пропал без вести. Я просто хочу его найти.
Романов долго смотрел на неё, потом молча открыл сейф.
Елена вернулась в пустую ленинградскую квартиру. Она подошла к зеркалу, достала помаду и начала писать прямо на стекле. Имён не было, были приметы: «Золотой зуб», «Бельмо», «Хромой», «Голос». «Восемь целей. Двенадцать лет».
Она вспомнила, как тот с золотыми зубами в пьяном угаре кричал своим дружкам:
— Вот доберёмся до Одессы, там фраера — богато заживём!
Одесса. Первая ниточка.
Елена стерла надпись рукавом. В её сумочке лежал билет на поезд до Одессы. Она не будет их арестовывать. Тюрьма — слишком гуманна. Они умрут. Один за другим. Тихо. Страшно. Случайно.
Охота началась. И жертва даже не подозревает, что хищник уже идёт по следу.
Одесса. Осень 1946 года. Город у моря зализывал раны. Днём это была шумная, торгующая, пахнущая рыбой и акацией Одесса. Ночью она превращалась в королевство теней. На Молдаванке стреляли чаще, чем открывали шампанское. Бандиты, воры, дезертиры — вся пена войны осела здесь, в лабиринтах старых дворов и катакомб.
Елена Соколова, теперь по документам Анна Иванова — вдова фронтовика, — сняла комнатушку в полуподвале на Малой Арнаутской. Она устроилась работать фасовщицей на овощной базе. Работа грязная, тяжёлая, но идеальная для прикрытия. Здесь, среди грузчиков и спекулянтов, сплетались все слухи города.
Она искала «Золотого». Примет было мало: золотые зубы, любовь к деньгам, воровские замашки. Две недели она ходила по лезвию бритвы, посещала наливайки у Привоза, слушала пьяный трёп, впитывала блатную феньку.
И однажды удача улыбнулась ей. Улыбнулась оскалом смерти.
В пивной «Гамбринус» зашёл он.
Елена сидела в самом тёмном углу, надвигая платок на глаза. Её сердце пропустило удар, а потом забилось так сильно, что казалось — рёбра треснут снова. Это был он, третий из списка. Он изменился: отъелся, носил дорогой трофейный пиджак, который трещал на плечах, на пальцах — перстни. Он вёл себя как хозяин жизни.
— Эй, халдей! — гаркнул он, швыряя пачку денег на стол. — Всем пиво! Сенька Золотой гуляет!
Он расхохотался, запрокинув голову. Свет лампы ударил ему в рот. Золотые зубы — те самые.
Елену накрыло. В ушах зазвенело, перед глазами поплыл чёрный лес, запах гари и его смех — тот самый, когда они ломали ей пальцы. Рука сама потянулась к ножу в сапоге.
«Убить. Прямо здесь. Перерезать глотку, пока он жрёт раков».
— Стоп! — приказала она себе. — Эмоции — для мёртвых. Ты — охотник. Охотник не шумит.
Она начала следить. Сенька Золотой. В миру — Семён Кротов. Медвежатник. Вскрывал сейфы ещё при румынах. Сейчас сколотил банду и грабил склады. Он жил широко, но был осторожен. Ночевал в разных местах. Но было у него одно тайное убежище — старый, полуразрушенный портовый склад на окраине. Туда он приезжал один, всегда поздно вечером. Там прятал общак — свою личную кубышку.
Елена проникла на склады днём, пока Золотой отсыпался после попойки. Здание было аварийным: гнилые перекрытия, ржавые балки. На втором этаже, в коморке бывшего управляющего, стоял огромный дореволюционный сейф — тяжёлый чугунный монстр. Сенька хоронил награбленное там. Он любил этот сейф. Считал его надёжным.
Елена осмотрела пол. Деревянные балки под сейфом прогнили от сырости. Они держались на честном слове. Идеально. Ей не нужно было взрывчатки. Ей нужна была физика и обычная ножовка.
Она работала три часа — тихо, методично подпиливая несущую балку снизу, с нижнего яруса. Оставила ровно столько, чтобы пол выдержал вес сейфа, но не выдержал веса человека, который подойдёт к нему. Смертельная ловушка была готова. Оставалось ждать.
Вечер пятницы. Дождь хлестал по крышам, смывая пыль с одесских улиц. Сенька Золотой приехал на склад на трофейном «Опеле». Он был пьян и весел. Сегодня он взял хорошую кассу и спешил спрятать долю в свою железную утробу.
Елена наблюдала за ним через щель в стене соседнего барака. Она была мокрой до нитки, но холода не чувствовала — внутри горел ледяной огонь.
Сенька, насвистывая, поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж.
— Ну, здравствуй, мой хороший, — пробормотал он, подходя к сейфу.
Он достал ключи. Шагнул ближе, предвкушая звон монет.
Елена закрыла глаза и начала считать.
— Раз. Два. Три.
Сверху раздался треск — сухой, резкий звук ломающегося дерева.
— Что за… — успел крикнуть Сенька.
Потом был грохот. Страшный, оглушительный, от которого содрогнулись стены. Тяжёлый сейф вместе с куском пола и самим Сенькой рухнул вниз — с высоты пяти метров, прямо на бетонный пол первого этажа. Инерция и гравитация сделали своё дело. Чугун весом в полтонны приземлился сверху.
Тишина.
Елена вошла на склад. В луче карманного фонарика кружилась пыль. В центре зала зияла дыра в потолке. Внизу лежала груда обломков. Из-под перевёрнутого сейфа торчала рука в дорогом пиджаке. На пальце тускло блестел перстень. Крови не было видно. Сейф просто раздавил его, как таракана, мгновенно.
— Несчастный случай, — прошептала Елена. — Старое здание, гнилые полы. Техника безопасности.
Она подошла ближе, обыскала карманы пиджака, до которых могла дотянуться. В нагрудном кармане, залитом чем-то липким, нашла записную книжку. Пролистала страницы: долги, карточные игры, адреса скупщиков. И вдруг — знакомая кличка на последней странице: «Хромой. Ростов. Рынок».
Второй.
Елена вырвала страницу. Книжку бросила рядом с телом. Она не испытывала радости. Не было облегчения. Только холодное удовлетворение — как от хорошо выполненной работы. Один вычеркнут. Осталось семь.
Она вышла под дождь. Одесса спала, не зная, что один из её королей превратился в мокрое место. Елена подняла воротник. Завтра утром найдут тело. Милиция спишет всё на пьяную неосторожность. А она уже будет в поезде. Поезд едет в Ростов. Там, среди торговых рядов, прячется тот, кто носит немецкие сапоги на больной ноге.
Но Елена ещё не знает, что в Ростове её ждёт не просто бандит. Там её ждёт ловушка, из которой почти невозможно выбраться.
Ростов-на-Дону. Зима 1947 года.
Если Одесса была весёлой воровкой, то Ростов был угрюмым убийцей. Ростов-папа не прощал ошибок. Ветер с Дона пронизывал до костей, а в тёмных переулках Богатяновки жизнь стоила дешевле пачки папирос.
Елена Соколова приехала сюда не торговать. Она приехала убивать. Второй в списке — «Хромой».
Она нашла его быстро. Трудно спрятаться, когда ты торгуешь дефицитными автозапчастями на чёрном рынке и носишь офицерские немецкие сапоги, подволакивая левую ногу. Его звали Виктор Шкворень. Он держал автомастерскую на окраине, в промзоне у реки.
Елена наблюдала за ним три дня. Хромой был параноиком: не пил, не водил женщин, ночевал прямо в мастерской, запершись на три замка. Вокруг гаража бегали две огромные овчарки. Это и была ловушка, о которой она не знала.
Ночь была безлунной. Идеальной для диверсии.
Елена отравила собак заранее. Куски мяса с крысиным ядом сделали своё дело тихо. Псы уснули вечным сном у ворот. Она проникла внутрь через слуховое окно на крыше, спустилась по тросу, как паук, в чёрное чрево гаража.
Внутри пахло мазутом, старым железом и страхом. Хромой был здесь. Он возился под днищем трофейного «Мерседеса», подвешенного на цепной талии. Что-то напевал себе под нос, стуча гаечным ключом. Лампа-переноска выхватывала из темноты его руки — те самые, которые два года назад держали Елену за горло в лесу.
Елена бесшумно ступила на бетонный пол. Ей нужно было подобраться к лебёдке, ослабить фиксатор. Одно движение — и две тонны немецкой стали превратят Хромого в лепёшку. «Несчастный случай при ремонте». Классика.
Она сделала шаг.
Щёлк.
Под ногой хрустнуло стекло — мелкое, незаметное, рассыпанное по полу специально для таких гостей.
Хромой замолчал. Стук ключа прекратился.
— Кто здесь? — голос дрогнул, но тут же окреп. — Крыса?
Он не стал вылезать. Выключил лампу. Гараж погрузился в абсолютную тьму. Елена замерла. Она поняла: попала в клетку. Хромой знал свой гараж на ощупь. Она была слепа.
В темноте лязгнул затвор. У него был пистолет.
— Я слышу, как ты дышишь, сука! — прошипел Хромой. — Думал, менты? Нет, менты так тихо не ходят! Ты за кассой пришёл!
Выстрел! Пуля высекла искру из стального борта грузовика в полуметре от головы Елены. Грохот в замкнутом пространстве ударил по ушам, как кувалда. Он стрелял на слух. И он был хорош.
Елена упала на пол, перекатываясь за кучу старых покрышек. У неё не было оружия. Только разводной ключ, который она успела схватить с верстака.
— Выходи! — орал Хромой. — Я тебя на ремни порежу!
Он включил дальний свет «Мерседеса», который висел на цепях. Два мощных луча прорезали тьму, превращая гараж в сцену театра теней.
Елена увидела его. Он стоял возле стены, прикрываясь верстаком. В руке — «Люгер». Он искал цель.
У Елены была одна секунда. Она не могла подойти к нему. Но она увидела другое: трос, держащий машину, был натянут, как струна. Рядом на стене висел тяжёлый огнетушитель.
Это был риск. Безумный риск.
Елена швырнула разводной ключ не в Хромого, а в сторону — в груду пустых бочек. Грохот.
Хромой резко развернулся на звук и выстрелил в бочки. В этот момент Елена рванула к стене, схватила огнетушитель и со всей силы ударила им по механизму стопора лебёдки. Металл взвизгнул. Стопор сорвало. Цепь, освобождённая от тормоза, засвистела.
«Мерседес» рухнул вниз.
Хромой, стоявший слишком близко к зоне падения, попытался отпрыгнуть, но его подвело увечье. Немецкий сапог скользнул по маслу.
Удар. Земля содрогнулась. Машина рухнула колёсами на бетон, но перед этим зацепила массивным бампером Хромого, припечатав его к верстаку.
Раздался хруст, похожий на треск сухих веток, и дикий, нечеловеческий вопль, который тут же оборвался, перейдя в бульканье.
Елена подошла ближе. Хромой был жив. Его грудная клетка была вдавлена в стальной верстак. Изо рта шла кровавая пена. Глаза, полные ужаса, смотрели на неё. Он узнал её. Не мог не узнать. В свете фар её лицо с седой прядью казалось ликом смерти.
— Ты!.. Та офицерша… Мертвая…
— Мёртвые не умирают дважды, — тихо сказала Елена.
Она наклонилась к нему, обыскала карманы, пока он ещё дышал. Деньги, патроны и сложенный вчетверо тетрадный листок — письмо. Она развернула его. Почерк был корявым, но суть ясна:
«Витя, будь осторожен. Кто-то подчищает хвосты. Сеньку в Одессе задавило сейфом. Я ухожу на дно — в тайгу. Если что, ищи меня на лесоповале „Северный-2“».
Татуированный.
Хромой дернулся в последний раз и затих. Глаза остекленели.
Елена спрятала письмо. Четвёртый. Татуированный. Лесоповал. Тайга. Это было далеко. Это было опасно. Но теперь она знала, где он.
Вдруг снаружи взвыли сирены.
Елена метнулась к выходу.
— Милиция? Нет, слишком быстро.
Она выглянула в щель ворот. Во двор въезжал чёрный «воронок» — машина МГБ. Из неё выпрыгивали люди в кожанках с автоматами. Они приехали не за ней. Они приехали за Хромым. Он был в разработке органов. И она только что убила их главного свидетеля.
Если её поймают здесь, над трупом — расстрел на месте.
Выхода не было. Только чёрное окно под потолком, через которое она вошла. Но люди в кожанках уже ломали ворота.
— Открывай! Госбезопасность!
Елена посмотрела наверх. Пять метров гладкой стены. И трос лебёдки, который теперь висел слишком низко. Она попала в настоящий капкан.
«Огонь очищает, но холод сохраняет вечно».
Ворота стонали под ударами таранов.
— Ломай! Ломай! — орал командир группы захвата снаружи.
Если он там живым брать…
Елена знала: через десять секунд петли не выдержат. Через пятнадцать она будет лежать лицом в мазуте с пулей в позвоночнике.
Она посмотрела на труп Хромого, расплющенного «Мерседесом». Потом на бочки с горючим.
«Выхода нет. Выход есть всегда, если ты готова сгореть».
Она опрокинула ближайшую бочку с бензином. Вонючая жижа растеклась по бетону, омывая немецкие сапоги мертвеца. Елена чиркнула зажигалкой.
— Прощай, Витя! — шепнула она и бросила огонь в лужу.
Вспышка. Воздух в гараже мгновенно превратился в напалм. Ударная волна огня ударила в двери изнутри. Снаружи заорали оперативники, отшатываясь от раскалённого металла.
Пользуясь хаосом и стеной чёрного жирного дыма, Елена, задыхаясь, кашляя кровью, полезла вверх по стеллажам. Огонь лизал пятки. Она выбила плечом слуховое окно под потолком, вывалилась на крышу, глотая ледяной воздух.
Внизу во дворе метались люди, пытаясь тушить пожар. Никто не смотрел наверх. Все смотрели на адское пламя. Она растворилась в ночи, оставив МГБ обгорелый труп и загадку, которую они не смогут разгадать.
---
Зима 1948 года. Северный Урал. Лагерный пункт «Кедр». Здесь не было бога. Здесь был только начальник лагеря и генерал Мороз. Минус сорок пять. Плевки замерзали на лету. Тайга, похожая на частокол из мёртвых костей, тянулась на тысячи километров.
Третий в списке — Татуированный. Колька Север. Бывший вор, дезертир, теперь бригадир лесоповала. В лагере он устроился неплохо. «Сука» — так звали тех, кто пошёл на сотрудничество с администрацией. Он гонял зэков на работы, забивал палками отстающих и жрал тушёнку, пока остальные грызли кору.
Елена нашла его по письму Хромого. Она не могла стать зэчкой — это билет в один конец. Она стала вольнонаёмной: фельдшер в лазарете, седая прядь, очки без диоптрий, грубый ватник. Никто не узнавал в этой усталой женщине офицера СМЕРШа. Для всех она была Анна Петровна, которая молча бинтовала обмороженные культи и закрывала глаза мертвецам.
Она видела Севера каждый день. Он приходил в зону лесозаготовки как царь — в тулупе, сытый, с красной мордой. На правой руке, когда он снимал рукавицу, чтобы ударить кого-то, синела татуировка.
Елена ждала. Убить его в бараке нельзя — слишком много глаз. Отравить? Еду ему готовил личный шнырь, пробовал первым. Нужен был лес. Лес умеет хранить тайны. И лес умеет убивать.
День Х. Бригада Севера работала на дальней делянке. Валили вековые кедры. Елена пришла туда под предлогом проверки санитарного состояния. Охрана пропустила. Фельдшера не шмонали.
Она видела, как Север орёт на доходяг, заставляя их грузить огромные брёвна на штабеля. Штабель был высотой с двухэтажный дом. Брёвна, скованные льдом, лежали шатко. Зэки работали из последних сил. Одно неверное движение — и гора древесины поедет.
Елена знала физику. Она знала, что один маленький клинышек держит всю эту махину. Она подождала, пока начнётся пурга. Видимость упала до пяти метров.
Север отошёл от костра, чтобы отлить. Он встал прямо под нависшим штабелем, укрываясь от ветра. Елена была в десяти шагах. Она была тенью среди теней деревьев. В руке — тяжёлый лом, который она забыла вернуть рабочим.
Ей не нужно было бить его. Ей нужно было ударить по замковому бревну.
Она подобралась сзади. Ветер выл так, что заглушал шаги. Размах. Удар. Стальной лом выбил промёрзший деревянный клин.
Секунда тишины. А потом гора ожила. Сотни тонн дерева, льда и смерти пришли в движение.
Север успел только поднять голову. Он увидел падающие брёвна. Он увидел женщину в белом маскхалате, которая смотрела на него холодными, как смерть, глазами. Он открыл рот, чтобы закричать.
Грохот. Земля подпрыгнула. Лавина брёвен накрыла его с головой, ломая хребет, череп, рёбра, превращая человека в фарш.
Когда пыль и снег осели, наступила тишина.
Продолжение следует...