Январь 2008-го. В подъезде пахло кислой капустой и хлоркой — Надежда только что закончила мыть пролеты с первого по пятый. Спина гудела так, словно вместо позвоночника вставили ржавый штырь. Ей хотелось одного: добраться до своей каморки под лестницей, где она хранила ведра, и просто посидеть пять минут в тишине.
Звук она услышала, когда отжимала тряпку. Не крик, а странное, приглушенное кряхтение. Будто котенок застрял в вентиляции.
Надежда вытерла руки о халат и пошла на звук. К мусоропроводу.
Между стеной и жестяным ковшом стояла спортивная сумка. «Адидас», китайская, молния наполовину расстегнута. Из сумки торчал край байкового одеяла.
Надежда не стала звать на помощь. Жизнь научила ее: пока дозовешься, будет поздно. Она наклонилась и распахнула сумку.
Внутри, среди каких-то тряпок, лежал ребенок. Совсем крошечный, посиневший от холода. Он уже не плакал — сил не было. Просто смотрел мутными глазками в потолок, где моргала перегоревшая лампочка.
— Ты гляди-ка... — выдохнула Надежда, чувствуя, как холод продирает по коже злее январского ветра. — Это кто ж тебя так упаковал?
Она подхватила ребенка на руки. Сумка осталась стоять. На ее дне белел сложенный вчетверо тетрадный листок. Надежда сунула его в карман фартука, прижала ледяной сверток к своей теплой груди и побежала. Не в милицию — в свою служебную каморку, где на батарее сохли варежки.
Уже потом, когда приехала скорая, когда врачи ругались и ставили капельницы, она развернула тот листок.
Три строчки. Крупный, округлый почерк отличницы.
«Я не готова портить фигуру и жизнь. Мне 18, я хочу учиться, а не пеленки стирать. Забирайте, кто хочет».
— Учиться она хочет, — прошептала тогда Надежда, глядя на младенца, которого врачи уже пеленали в казенное одеяло. — Ну, учись. А мы будем жить.
Тёма рос не по дням, а по часам. Надежда оформила опеку, потом усыновление. В опеке крутили пальцем у виска: «Куда тебе, Петровна? Сама в служебной однушке, зарплата — слезы».
— Ничего, — отвечала она, сжимая губы. — Где один суп ест, там и второму тарелка найдется.
Жили они не просто скромно — туго. Надежда брала по три участка: мыла подъезды, офисы, школу по вечерам. Тёма с пяти лет ходил с ней. Нес маленькое ведерко, серьезно так сопел:
— Мам, я сам. Ты посиди.
Он рисовал везде. На полях газет, на обратной стороне старых квитанций, мелом на асфальте.
В десять лет он нарисовал Надежду. Углем, который вытащил из костра во дворе.
Надежда посмотрела на рисунок и ахнула. С листа на нее смотрела не уставшая тетка с мешками под глазами, а красавица. Глаза добрые, лучистые, и руки — большие, за спиной крылья.
— Ты меня такой видишь, сынок? — спросила она, глотая ком в горле.
— Ты такая и есть, — ответил Тёма, вытирая чумазый нос.
В художественную школу его взяли бесплатно — педагог сказал, что у парня «абсолютное виденье». Но краски, кисти, бумага стоили немалых денег. Надежда перестала покупать себе мясо, перешла на пустые макароны, но у Тёмы была лучшая акварель «Ленинград».
Они появились, когда Тёме стукнуло семнадцать.
Надежда жарила картошку на сале — у них был маленький праздник, Тёма занял первое место на городском конкурсе.
Звонок в дверь был резким, требовательным.
На пороге стояла женщина. Высокая, в бежевом пальто, которое стоило, наверное, как половина квартиры Надежды. За ней переминался с ноги на ногу лысоватый мужчина с портфелем.
От женщины пахло чем-то сложным и холодным — не духами, а деньгами.
— Надежда Ивановна? — спросила гостья. Голос у нее был красивый, поставленный.
— Она самая.
— Нам нужно поговорить. Об Артеме.
Надежда вытерла руки о передник. Сердце ушло куда-то в пятки. Она знала. Все семнадцать лет знала, что этот день настанет.
— Проходите, — сказала она тихо.
Женщина, назвавшаяся Еленой, брезгливо оглядела крохотную кухню: облупленный стол, старый холодильник, закопченую сковородку. Села на самый край табурета.
— Я не буду ходить вокруг да около, — начала она. — Семнадцать лет назад я совершила ошибку. Студенчество, ветер в голове, страх перед родителями... Вы понимаете.
— Не понимаю, — отрезала Надежда. — Кошек так не бросают, как вы его бросили. В мороз.
Елена поморщилась, как от зубной боли.
— Я не оправдываюсь. Я пришла исправить. У меня сейчас другая жизнь. Муж, бизнес, возможности. Но детей больше быть не может. Врачи развели руками.
Она сделала паузу, глядя на Надежду в упор.
— Артем — моя кровь. Я видела его работы на выставке. Он гений. Что вы можете ему дать? Швабру? А я дам ему академию в Питере, стажировку в Париже. Я сделаю его знаменитым.
Надежда молчала. Она смотрела на свои руки — красные, огрубевшие от воды и хлорки. Елена была права. Страшно, больно, но права.
— Артём сам решит, — выдавила она.
В этот момент в кухню вошел Тёма. В домашней футболке, с перепачканными краской пальцами.
— Мам, там картошка не горит? — спросил он и осекся, увидев гостей.
Разговор был тяжелым. Елена не давила, она искушала. Она рисовала перед парнем картины будущего, от которых захватывало дух.
— Ты талантище, Артем, — говорила она, и глаза её горели фанатичным блеском. — Ты не должен гнить здесь, среди хрущевок. Тебе нужен размах. Я обеспечу тебе всё: мастерскую, материалы, лучших педагогов.
Мужчина с портфелем положил на стол связку ключей с брелоком в виде домика.
— Это — гарантия, — сказала Елена. — Двухкомнатная квартира в центре. Оформляем на тебя сразу. А это, — она кивнула на Надежду, — компенсация за воспитание. Мы люди не жадные. Надежда Ивановна сможет купить себе домик в деревне, как мечтала.
Тёма молчал. Он смотрел то на мать — ссутулившуюся, постаревшую за этот час на десять лет, то на эту красивую, уверенную женщину.
— И что я должен сделать? — спросил он тихо.
— Просто переехать. Сменить фамилию обратно. Юридически это несложно, мы поможем. Ты должен стать Соколовым. Продолжить мой род.
— А мама?
— А с Надеждой Ивановной вы будете... видеться. Иногда. Сами понимаете, у вас будут разные круги общения.
Елена улыбнулась. Она была уверена в победе. Кто откажется от ключей в центре и Парижа ради жареной картошки?
— Я подумаю, — сказал Тёма.
Когда они ушли, Надежда сползла по стене на пол и закрыла лицо руками.
— Сынок... — прошептала она. — Ты не смотри на меня. Ты о себе думай. Она правду говорит. Там — жизнь. А тут что?
Тёма подошел, сел рядом на корточки и обнял ее. От него пахло гуашью и родным теплом.
— Мам, ты чего? Борщ остынет.
Суд был формальностью — Елена подала иск об установлении материнства, чтобы «все было чисто». Она хотела забрать сына официально.
В коридоре суда Елена сидела прямая, как струна. Рядом суетились адвокаты. Надежда пришла одна, в своем единственном выходном костюме, который давно вышел из моды.
В зале было тихо. Судья, пожилой мужчина, листал дело с усталым видом.
— Истица утверждает, что может обеспечить ребенку лучшие условия жизни, — бубнил он. — Ответчица, Надежда Волкова, работает уборщицей, доход ниже среднего...
— Я люблю его, — сказала Надежда, вставая. Голос её дрожал. — Я не знаю про Париж, ваша честь. Но я знаю, какую кашу он любит. Знаю, как он во сне бормочет. Знаю, что у него болит, когда погода меняется. Разве это деньгами меряют?
Елена фыркнула. Элегантно, едва слышно.
— Любовь — это прекрасно, — сказала она, когда ей дали слово. — Но любовью сыт не будешь. Я спасаю талант. Я даю ему шанс. Артем умный мальчик, он всё понимает.
— Артем, — обратился судья к парню. — Вам семнадцать. Ваше мнение имеет решающее значение. Вы хотите жить с биологической матерью?
Тёма вышел к трибуне. Он был бледен. В руках он сжимал что-то маленькое.
— Елена Викторовна, — обратился он к биологической матери. — Вы сказали вчера, что пришли исправить ошибку. Что вы всегда думали обо мне.
— Конечно, милый! — воскликнула Елена. — Я места себе не находила!
— И вы сказали, что любите меня.
— Больше жизни.
Тёма кивнул. Медленно расправил то, что держал в руке. Пожелтевший, ветхий листок в клетку.
— Мама, — он посмотрел на Надежду, — хранила это семнадцать лет. В коробочке с документами. Я нашел.
Он повернулся к Елене и протянул ей листок.
— Это ваш почерк? Адвокаты могут не суетиться, я сличил с вашим заявлением. Завитки у буквы «д» очень характерные.
Елена побледнела. Она узнала этот листок.
— Читайте, — тихо сказал Тёма. — Вслух.
Елена молчала. Губы ее тряслись.
— Тогда я прочитаю, — Тёма поднял лист. Его голос окреп. — «Я не готова портить фигуру и жизнь. Мне 18, я хочу учиться, а не пеленки стирать. Забирайте, кто хочет».
В зале повисла тишина. Такая звонкая, что было слышно, как гудит лампа дневного света.
— Вы не меня любите, — сказал Тёма, глядя Елене прямо в глаза. — Вы себя любите. Тогда вам мешал ребенок — вы его выкинули. Сейчас вам нужен наследник и игрушка — вы пришли забрать. Я для вас не человек. Я аксессуар. Как сумочка.
Он аккуратно положил листок на стол судьи.
— Ваша честь, у меня только одна мать. Та, которая не побоялась испортить жизнь пеленками. Та, которая мыла полы, чтобы купить мне краски.
Он подошел к Надежде и взял ее за руку. Ее шершавая, мозолистая ладонь утонула в его руке.
— Я никуда не поеду. И фамилию менять не буду. Я — Волков. И это моя гордость.
Елена вскочила. Лицо ее пошло красными пятнами.
— Ты пожалеешь! — визгнула она, срываясь на базарный крик. — Ты сгниешь в этой нищете! Ты мне не нужен, я просто хотела...
— Что вы хотели? — перебил судья. — Кажется, мы уже услышали, чего вы хотели семнадцать лет назад. В иске отказано.
Они шли домой пешком. Ветер стих, падал крупный, пушистый снег, укрывая грязные улицы белым одеялом.
Тёма держал Надежду под руку. Она шла, высоко подняв голову, и улыбалась. Впервые за много лет у нее не болела спина.
— Мам, — сказал Тёма, когда они подходили к дому. — А знаешь, тот мужчина из комиссии... Ну, который эксперт по искусству. Он мне визитку дал после суда. Сказал, что в Питере есть грант для одаренных. Бесплатное обучение и общежитие. Сказал, с моим талантом меня с руками оторвут.
Надежда остановилась. Посмотрела на сына. В свете фонаря его глаза сияли.
— Правда?
— Правда. Только я сказал, что без мамы не поеду.
— Это как же? — ахнула она. — А я куда?
— А там комендант в общежитие нужен. Зарплата хорошая, комната служебная. Поедешь со мной? Будешь мои картины первая критиковать.
Надежда рассмеялась. Звонко, молодо.
— Поеду, сынок. Хоть на край света поеду.
Она сжала его ладонь. Теплую, сильную, родную. Материнство не в крови, подумала она. Материнство — это когда ты держишь чью-то руку и не даешь упасть, даже если самой очень тяжело.
Спасибо всем за донаты ❤️ и отличного настроения!