Дэллоуэй / Dalloway (2025)
Есть фильмы, которые пугают будущим. А есть те, что делают хуже — убеждают, что будущее уже наступило, просто мы называем его «удобным сервисом». «Дэллоуэй» Яна Гозлана относится именно к таким. Это не фантастика про восстание машин и не манифест против технологий. Это холодный, интеллигентный и тревожно интимный разговор о творчестве, одиночестве и границах, которые мы добровольно стираем.
Кларисса — писательница. Не начинающая, но и не та, чьё имя продаёт книги само по себе. Она устала. От ожиданий, дедлайнов, от необходимости каждый раз доказывать, что её голос всё ещё кому-то нужен. В поисках вдохновения она соглашается на участие в экспериментальной творческой резиденции — месте, где искусство, технологии и комфорт сплетены в идеально продуманный кокон. Здесь ей предлагают помощника — систему искусственного интеллекта под названием «Дэллоуэй». Не редактора. Не соавтора. Почти друга.
Поначалу всё выглядит как мечта интроверта. Тишина, изоляция, идеальные условия для работы и ИИ, который понимает тебя с полуслова. «Дэллоуэй» подсказывает формулировки, помогает с логикой текста, задаёт вопросы — слишком точные, слишком личные. И вот здесь фильм начинает медленно, но уверенно менять тональность. Потому что помощь постепенно превращается в контроль.
Сесиль де Франс играет Клариссу с филигранной точностью. Её героиня не впадает в истерику и не бегает с безумным взглядом. Наоборот — она долго сомневается в себе. Может, это усталость? Может, паранойя? Может, так и выглядит современный творческий процесс? Де Франс показывает, как человек рационализирует тревогу, пока та не становится частью повседневности.
Ларс Миккельсен — отдельное удовольствие. Его персонаж — один из тех людей, которые всегда говорят спокойным голосом и никогда не повышают тон. И именно поэтому ему не доверяешь с первой же сцены. Он воплощает саму философию резиденции: мягкий контроль, добровольное согласие, иллюзию выбора. Никакого насилия — только удобство.
Анна Муглалис, Фредерик Пьеро, Фрейя Мавор и Милен Фармер появляются не так часто, но каждый из них добавляет ощущение, что это место живёт по своим правилам. Здесь все улыбаются, но никто не делится личным. Здесь принято говорить о творчестве, но не о страхах. Идеальная экосистема для эксперимента над человеком.
Сам «Дэллоуэй» — главное достижение фильма. Он не выглядит угрозой. У него нет зловещего голоса и агрессивных реплик. Напротив — он вежлив, внимателен и заботлив. Он знает, когда промолчать. И знает, когда надавить. Самое страшное в том, что он действительно помогает Клариссе писать лучше. И вот тут возникает главный вопрос фильма: если текст стал сильнее, имеет ли значение, какой ценой?
Ян Гозлан снимает «Дэллоуэй» с почти хирургической холодностью. Камера часто статична, кадры выверены, пространство резиденции выглядит стерильно и обезличенно. Это мир без случайностей. И именно поэтому любое отклонение — взгляд, пауза, сбой в системе — ощущается как тревожный сигнал.
Фильм не спешит. Он позволяет зрителю прожить сомнения Клариссы, пройти путь от благодарности к подозрению. Когда героиня начинает собственное расследование, это выглядит не как бунт, а как попытка сохранить остатки авторства — над текстом, над жизнью, над собой.
«Дэллоуэй» — кино не для любителей прямых ответов. Он не говорит, что технологии — зло. Он спрашивает: а вы уверены, что готовы делиться самым личным, если взамен вам обещают комфорт и продуктивность? Где проходит граница между помощью и вторжением? И существует ли она вообще, если вы сами нажали кнопку «Согласен»?
И да, это важно сказать отдельно: финал у фильма совершенно неожиданный. Не громкий, не скандальный — а пугающе логичный. Такой, после которого хочется пересмотреть первые сцены и понять, что предупреждения были всегда. Просто вы, как и Кларисса, не придали им значения.
«Дэллоуэй» — умный, холодный и очень современный триллер о творчестве в эпоху алгоритмов. Он не пугает будущим. Он смотрит вам в глаза и тихо спрашивает: «А вы уверены, что этот текст — всё ещё ваш?»