Лицо брившегося мужчины отражалось в зеркале ванной и было серым от усталости. Илья провёл ладонью по щеке, смывая остатки пены, и прислушался к звукам из кухни: шипение масла на сковороде, лёгкий стук тарелок. Новый год должен был начаться тихо, по-семейному. Впервые за долгие годы. Он пообещал.
Собственно, он обещал Наде и в прошлом году, когда принимал караул, когда пропустил из-за учений день рождения дочери. «С повышением всё изменится, — говорил он тогда, прижимая к себе жену. — Я буду больше дома. Буду планировать, дежурства распределю». Повышением было назначение начальником караула. Ему казалось, это даст контроль.
Он был идиотом. Контроль в его работе был таким же мифом, как управление ураганом. Ты мог только встать на его пути.
— Илья, садись, — позвала Надя из кухни. — Чай остывает.
Он натянул чистую, ещё не пахнущую дымом и гарью футболку, вышел. На столе стояли тарелки с оладьями, сметана. Надя спиной к нему мыла сковородку. Её плечи были неестественно прямы.
— Садись, — повторила она, не оборачиваясь. — Пока горячее.
— Сейчас, — он сел, взял вилку, но аппетита не было. Желудок был сжат в комок предчувствия. Он взглянул на часы на микроволновке: 14:47 . До Нового года девять часов. Всё было спокойно.
Надя, наконец, повернулась, вытерла руки полотенцем. Лицо её было прекрасным, с тонкими лучиками морщин у глаз. Она смотрела на него не в глаза, а куда-то в область переносицы.
— Пока ты мылся, Анатолич звонил, — сказала она просто, положив полотенце на стол.
Анатолич. Их начальник, комбриг. Человек, который никогда не звонил просто так, тем более тридцать первого декабря.
— И что? — спросил Илья, и его собственный голос прозвучал глухо, будто из соседней комнаты.
— Сказал, чтобы ты был на связи. Что-то там с графиком. — Жена села напротив, взяла свою чашку, но не пила, просто согревала ладони. — Ты же поговорил с ним? Насчёт сегодня?
— Поговорил. Всё согласовано. Дежурит Андрей Николаевич. Его караул. Мы свободны.
— «Свободны», — она повторила слово, будто пробуя его на вкус и находя его горьким. — Я слышу это каждый раз.
— Надь, не начинай, — он положил вилку с надкушенной оладушкой на тарелку. — Сегодня я дома. Мы же всегда с тобой заранее договаривались.
— Мы никогда не договаривались, Илья! — её голос сорвался. — Ты объявлял мне решение. «Надь, я принял караул». «Надь, меня на сборы». «Надь, тут ЧП, я задерживаюсь». Это не договорённость! Это уже принятое тобой решение, которое ты только озвучиваешь мне.
— Я тебе обещал, что с повышением будет иначе, — начал он, чувствуя, как жену раздражают заезженные слова.
— Иначе? — она фыркнула, и в этом звуке была вся накопленная годами горечь. — Да, иначе. Теперь ты пропадаешь не просто на сутки, а на двое. Теперь тебе звонят не только когда горит, но и когда только может загореться. Ты же говорил, что с повышением будешь больше дома! Что за бред! Твоё тело иногда приходит поспать и поесть, а тот, за кого я выходила замуж, он теперь живёт на работе! В прокуренной части, среди этих твоих машин и шлангов!
— Это моя работа! — резко сказал Илья, вставая и отодвигая стул со скрипом. — Ты знала, на что шла!
— Знала! — крикнула она в ответ, тоже вставая. Её глаза блестели. — Пятнадцать лет назад я знала парня, который тушил костры и мечтал спасать людей! А не начальника караула, который днями и ночами на работе! И который давно забыл, как выглядит его жена без халата!
Это было ударом ниже пояса, несправедливым и потому особенно больным.
— Хватит, — прошипел он. — Хватит, ты слышишь? Сегодня Новый год. Мы не будем это обсуждать.
— А когда будем, Илья? А? В следующем году? Или когда тебя на пенсию отправят? В прошлом году я встречала Новый год вдвоем с дочерью, а в этом, если что, буду совсем одна. Ты помнишь, что твоя дочка у бабушки?
В этот момент, как по указке злого режиссёра, на столе зазвонил его телефон. Резкая, рвущая тишину трель. Они оба замолчали, уставившись на черный корпус, который прыгал по столешнице, словно наэлектризованный.
Илья взглянул на экран. « Сергей Анатольевич». Сердце упало.
Он взял трубку.
— Да, командир.
— Илюха, — голос Анатолича был сдавленным. В нём не было обычной начальственной хрипловатой бодрости. Там было что-то другое. Что-то, от чего по спине Ильи пробежал холодный пот. — Ты где?
— Дома, — сказал Илья, чувствуя на себе горящий взгляд Нади. — В чём дело?
— В «Мегаполисе»… — Анатолич сделал паузу, и Илья услышал на фоне нестройный гул, крики, вой других сирен. — Ильюха, тут ужас. Полыхает жутко. Южная галерея, похоже, из кафе. Распространяется… быстро, слишком быстро. Люди… там люди, сотни. Эвакуация идёт, но хаос. Дети могут быть… в игровой, понимаешь?
Илья понимал. «Мегаполис» был торговым центром, стеклянно-бетонный монстр, куда в праздники набивалось полгорода. Он видел план этого центра на учениях. Гигантские атриумы, работающие как дымоходы, навесные потолки, синтетические покрытия, лифтовые шахты. Адское пекло, если огонь возьмёт разгон.
— Основные силы со Старого города выехали, но пробки… сам понимаешь, какое число. Караул Андрея Николаевича уже на месте, но им не вытянуть, масштаб не тот. Илья, — голос Анатолича стал тише, лишённым всех начальственных интонаций. — Илья, это личная просьба. Без тебя там не справимся. Ты ж там всё знаешь, чертежи изучал. Там люди… дети.
Илья закрыл глаза. Перед веками поплыли оранжевые круги. Он услышал собственное дыхание и тяжёлое, дыхание Нади, которая слышала всё.
— Я… командир, — начал он.
— Это не приказ, — перебил Анатолич. — Я прошу, как человек. Там уже люди гибнуть начали.
Илья открыл глаза. Надя смотрела на него с тем самым всепонимающим ожиданием, которое хуже любой истерики.
— Я выезжаю, — сказал он в трубку и отключился.
Он не смотрел на жену, пока шёл в прихожую, натягивал штаны, свитер.
— Ты же… обещал, — донёсся до него её голос. Он был тихим, смертельно обиженным
Илья повернулся. Жена стояла в дверях кухни, обняв себя за плечи, маленькая и беззащитная.
— Там люди, Надя. Дети.
— А здесь я! — выкрикнула она, и слёзы обиды хлынули из её глаз, оставляя блестящие дорожки на щеках. — Я твоя жена, а здесь наша жизнь, которую ты к чёртовой матери каждый раз разбиваешь в дребезги! Где наша дочь, Илья? Она уехала праздновать к бабушке, потому что знает, что папа опять не придёт! Ты всех спасаешь! А мы кто? Те, кого не надо спасать? Те, кто всегда подождёт?
Он подошёл к ней, попытался взять за руки. Надя отшатнулась, как от прикосновения раскалённого железа.
— Надь, прости. Я должен.
— Должен! — она закашлялась от слёз. — Ты всегда должен. Ты должен всему миру. Твоему Анатоличу, этой дурацкой части. А нам с дочерью ничего не должен. Ни-че-го.
Он стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он был предателем. Предателем жены, её доверия. Но если он останется… Он видел в голове картины: задымлённые галереи, крики, тела на полу… и Анатолич сказал «дети». Это слово жгло мозг, как тлеющий уголёк.
— Я вернусь до Нового года, — глупо сказал он.
— Если уйдешь сейчас, не возвращайся, — прошептала она, отвернувшись к окну. — Серьёзно. Не надо.
Он вышел, закрыв дверь негромко, будто в доме кто-то умирал.
***
Дорога до части заняла семь минут. Он летел на своей старой иномарке, включив сирену-лепесток на крыше, продираясь сквозь новогодний поток машин, которые жались к обочине. В голове стоял белый шум, сквозь который пробивался только один образ — её спины, отвернувшейся к окну.
В части уже кипела работа. Личный состав его караула — пятеро молодых и двое опытных — уже был в боевке, машины прогревались. Лица были сосредоточены, испуганы. Пожар в ТЦ — это худший из кошмаров, о котором все знали, но в который до последнего не верили.
— Командир, — к нему подскочил Пашка, молодой, двадцатидвухлетний, с ещё юношеским пушком на подбородке. Глаза горят. — Говорят, там уже погибшие есть?
— Молчать! — рявкнул Илья, и его собственный хриплый голос вернул его к реальности. Он стал другим человеком. Начальником караула. — По машинам! Краткий инструктаж на месте. Все живы хотим остаться? Тогда голову включаем и слушаем команды!
Они мчались по опустевшим, благодаря сирене, улицам. Уже издали было видно чёрно-бурое облако, вставшее над районом «Мегаполиса». Не просто дым — плотная, ядовитая туча, окрашенная снизу в зловещее багровое зарево. Илья почувствовал знакомый холодок в животе, не страх, а мобилизацию всех систем организма. Адреналин выжег из него остатки домашней скорби, оставив только чистую концентрацию.
Картина, открывшаяся у ТЦ, была апокалиптической. Громадина здания, похожая на гигантский аквариум, клубилась чёрным дымом из всех щелей. С южной стороны лизали языки пламени, выбивая стекла. На площади паника. Машины скорой, полиции, кричащие люди в праздничной одежде, некоторые в маскарадных костюмах, обмотанные одеялами. Кто-то плакал, кто-то кричал в телефон, кто-то стоял в оцепенении. Воздух гудел от сирен и воплей.
Их сразу же по рации вызвал к командному пункту Андрей Николаевич, лицо которого было чёрным от сажи, а глаза белели, как у клоуна.
— Илья, слава богу, — он схватил его за рукав. — У нас основная задача — второй и третий этаж северного крыла. Туда по данным администрации мог сбежаться народ. Эвакуация с юга идёт, но там уже полный ад, не пробиться. Ты чертежам помнишь — есть пути?
Илья, не отводя глаз от горящего здания, в голове выстраивал карту. Вентиляционные шахты, служебные лестницы, переходы между корпусами.
— Есть. Через подземную парковку можно выйти на служебную лестницу в северном атриуме. Если она не задымлена.
— Рискнем, — буркнул Андрей Николаевич. — Другого варианта нет. Основные силы ещё в пробках. Бери своих, идите. Связь по рации. Осторожно, горит неровно, могут быть обрушения.
Работа началась. Адская, знакомая, но каждый раз новая. Дым внутри был таким густым, что даже мощные фонари пробивали его лишь на метр. Термоизолирующие костюмы тяжелели от влаги, жар пек даже через защиту. Они двигались на ощупь, цепочкой, выкрикивая названия помещений, натыкаясь на разбросанную мебель, упавшие манекены из магазинов. Воздух был пропитан едким коктейлем запахов горящего пластика, ткани, чего-то сладковато-приторного — вероятно, продуктов из супермаркета.
В коридоре третьего этажа они нашли первых. Семью: мужчину, женщину и девочку лет пяти. Они сидели на полу, прислонившись к стене, обмотав лица шарфами. Женщина беззвучно рыдала, прижимая к себе ребёнка.
— Живы! — закричал Пашка, и в его голосе была ликующая нота. Это всегда давало силы — найти живых.
Илья приказал двоим выводить их к выходу, остальные пошли дальше. Они выбили дверь в кинотеатр, прошлись по залам ресторанного дворика, который уже начинал заполняться дымом. Каждый шаг был расчётом, каждое решение — взвешиванием риска. Где-то рядом, сквозь толщу стен и перекрытий, слышался гулкий, зловещий рёв основного пожара, словно голодный зверь, пожирающий здание.
И вот тогда, в одном из глухих служебных коридоров, ведущих к вентиляционной, Пашка, который шёл первым, вдруг крикнул:
— Слышу! Кто-то есть! Ребёнок!
Он рванул вперёд, в сторону поворота, из-за которого валил особенно густой, жёлтый дым.
— Павел! Стой! Не один! — заорал Илья, инстинкт сжимая его горло.
Но Пашка уже скрылся в дыму. Через секунду Илья услышал его приглушённый голос: «Держись, малыш, сейчас!» И потом — странный, скрежещущий, низкий звук, похожий на стон самой постройки.
— Обрушение! — кто-то крикнул сзади.
Илья, не думая, рванул туда же. Он увидел завал: часть подвесного потолка и какие-то коммуникации рухнули, перегородив коридор. Из-под груды гипсокартона и металлических профилей торчала нога в ботинке. Пашкина нога.
В следующие минуты не было ни мысли, ни страха, была только яростная, слепая работа. Они вчетвером разгребали хлипкие, но смертельно опасные обломки. Дым вокруг сгущался, становилось трудно дышать даже в маске. Где-то рядом шипело пламя. Илья рычал от натуги, перебрасывая острые осколки профилей. Наконец, они вытащили Пашку. Лицо его было бледным, маска сместилась, рот полуоткрыт. На виске зияла тёмная рана.
Они понесли его назад, к условно чистому участку, где уже дежурили медики. Илья, на коленях, пытался делать ему искусственное дыхание, непрямой массаж сердца, чувствуя под ладонями хрупкость молодых рёбер. Он кричал на него: «Пашка! Держись, сук.ин сын! Держись!» Но в глазах мальчишки, который ещё утром спрашивал про погибших, уже не было ничего. Только пустота, отражающая отсветы пожара.
Медик, пожилой мужик с помятым лицом, мягко отодвинул его, приложил стетоскоп к груди, посмотрел на Илью и едва заметно покачал головой.
Это был тот самый тлеющий уголёк, что прожёг ему душу насквозь. Он не спас. Привёл сюда молодого парня и не уберёг. Он нарушил правило: не потерять своих. И всё это — пока его жена сидела одна в теплой квартире и проклинала его.
Дальше была просто машинальная работа. Он продолжал руководить, пробиваться в задымлённые секции, вытаскивать людей. Он работал, как автомат, заглушая внутреннюю боль физической яростью. В какой-то момент его настигла волна угарного газа — лёгкое отравление, но достаточное, чтобы мир поплыл, закружилась голова, а в ушах зазвенело. Его отвели на свежий воздух, заставили отдышаться. Он сидел на борту машины, глотая холодный воздух, и смотрел, как горит «Мегаполис». Всю ночь, до самого утра.
Он звонил Наде один раз, глубокой ночью. Гудки шли долго, потом звонок сбросился. Он представил её лежащей в тёмной спальне, отвернувшейся к стене, с телефоном на тумбочке, который она не стала брать. Предатель. Он был предателем дважды. Не спас бойца, потерял жену.
К пяти утра основные очаги удалось локализовать. Пожар стихал, превращаясь в отдельные дымящиеся точки. Небо на востоке светлело, грязно-серое, бессмысленное. Илья, с лицом, чёрным от копоти, с разъеденными дымом глазами, отдавал последние распоряжения. Бойцы его караула смотрели на него с испугом и странным почтением. Он был как призрак.
Его отговорили ехать за рулём, отвезли в часть, а оттуда он взял такси. Он ехал домой в полной, абсолютной уверенности, что всё кончено. Что он зайдёт в пустую, тёмную квартиру. Он думал о Пашкиных глазах, о глазах Нади перед его уходом. Обе пары смотрели на него обиженно.
Он медленно поднялся по лестнице. В подъезде пахло хвоей и мандаринами — следы чужого праздника. Он вставил ключ в замок, повернул.
В квартире было темно и тихо. Густая, давящая тишина. Он снял сапоги, пахнущие гарью и химикатами, прошёл в прихожую. Ничего не изменилось. Картина была именно такой, как он представлял: мрак, пустота.
И тогда он увидел тонкую полоску света под дверью на кухню.
Сердце ёкнуло нелепо и он толкнул дверь.
На кухне горел свет. Неяркий, свет маленькой лампы под абажуром. На столе стояла его тарелка. Рядом — вилка, нож, стакан для воды. Всё аккуратно, как для самого дорогого гостя.
Надя сидела у окна, в своём старом халате. Она смотрела не в окно, а на маленький телевизор на холодильнике. Там шёл утренний выпуск новостей. На экране мелькали кадры ночного кошмара: горящее здание, люди в одеялах, лица пожарных. И вдруг — на секунду, может, на две — крупным планом показали его лицо. Закопчённое, с ужасом в глазах и в каске, сдвинутой на затылок. Он стоял у борта машины, и репортёр пытался что-то у него спросить, но он просто отвернулся, не в силах вымолвить слово.
Надя видела это. Видела, где он был, что делал. Какую боль испытал.
Жена медленно повернула голову. Глаза её были красными, опухшими от слёз, но они смотрели на него не с упрёком.
Они молчали. Минуту. Две. С улицы доносился звук машины убирающей снега.
Потом Надя встала. Медленно, будто каждое движение давалось ей огромным усилием, она подошла к плите, включила конфорку, поставила на неё сковородку с оставшимися оладьями. Шипение масла разорвало тишину.
Она разогрела ему еду, переложила на тарелку, подошла к столу, поставила перед ним. Потом села напротив, сложила руки на столе и снова уставилась куда-то мимо него.
Илья сел. Он смотрел на жену, на её руки, на тонкую золотую цепочку на запястье, которую он подарил ей десять лет назад.
— Я… — начал он, и голос его был хриплым, прожжённым дымом.
— Ешь, — тихо сказала она, не глядя. — Пока не остыло.
Он взял вилку, попытался есть. Еда была безвкусной, как зола. Но он ел, потому что это было хоть какое-то действие, хоть какая-то связь с этим миром, с этой кухней, с этой женщиной.
Когда доел, Надя встала, взяла тарелку, отнесла к раковине. Помыла её, вытерла, поставила на полку. Затем подошла к мужу и положила руки ему на плечи. Илья замер, боясь дышать. Надя наклонилась и прижалась лицом к его лицу.
— Я видела, — сказала она очень тихо, её губы касались его кожи. — По телевизору. Я видела, где ты был.
Он не смог сдержаться. Всё, что копилось за ночь — боль, вина, усталость, страх — вырвалось наружу сухим, надрывным рыданием. Он затрясся, уткнувшись лицом в её халат. Она не отстранилась, а обняла его за голову и стояла так, качая из стороны в сторону, как ребёнка.
— То, что ты делаешь… — она говорила, глядя куда-то поверх его головы, ища слова. — Это важнее... важнее, чем мои обиды. Важнее, чем любой праздник. Я ненавижу это. Ненавижу твою работу, твоего Анатолича, этот телефон. Я ненавидела тебя сегодня ночью. Но я видела их лица… тех, кого вытаскивали. Твоё лицо и этого мальчика… — голос её дрогнул. Она знала про Пашку. Наверное, видела в репортаже. — Ты не мог не поехать. Если бы не поехал — ты был бы не ты.
Он не мог говорить. Он мог только держаться за неё, за ту, что всегда будет рядом.
— Но это не значит, что я простила, — её голос снова стал твёрдым. — И не значит, что всё будет как раньше. Летом мы едем в отпуск. Понял?
Он кивнул в ткань халата.
— Понял.
Ради её рук на его голове, ради тарелки, оставленной в тёмной кухне, можно было продолжать жить. И тушить пожары... И возвращаться...