Он лежал на холодном кафеле прихожей, и каждое дыхание было похоже на втягивание в легкие битого стекла. Рёбра гудели тупой болью, а в животе скручивало тошнотворной, ноющей судорогой. Но это было ничто, по сравнению с тем, что Дима чувствовал,
Невыносимее было другое — жгучий стыд, который разъедал его изнутри, как кислота. Унижение. То самое, о котором нельзя рассказать ни единой живой душе, потому что тебя не поймут. Вернее, поймут слишком хорошо, и от этого станет еще хуже. Ситуация не имела решения. Этот позор стал частью его биографии, которую теперь придется тщательно скрывать.
Его избила жена. Не шлепнула в сердцах, не запустила тарелкой, нет. Избила профессионально, без типично женских атрибутов вроде свернутых в трубку журналов или тяжелой вазы. Она использовала свое тело, отточенное годами тренировок. Это было похоже на короткий натиск, где он выступил в роли манекена.
Рассказать другу Стасу? Стас был гением в решении мужских проблем. Он знал, как отшить навязчивого гаишника, как выбить из начальства отпуск в пик сезона, какую замазку использовать, чтобы заделать дыру в стене после бурной вечеринки. Но что делать, если твоя собственная жена за считанные секунды уложила тебя на пол и наступила ботинком на грудь? Здесь мозги Стаса, с его вечным «дай сдачи, не будь тряпкой», дали бы сбой. Он бы просто не поверил. А потом, когда поверил, начал бы ржать до колик. Или, что еще хуже, смотрел бы с жалостью. А Дима ненавидел жалость.
Рассказать отцу? Александр Петрович растил его с пяти лет, после того как родной папа слинял к другой. Отчим был строг, но справедлив, и Дима звал его отцом без всяких кавычек. Если бы на сына напали в подворотне, Александр Петрович, несмотря на свои шестьдесят и больное сердце, схватил бы монтировку и пошел выяснять отношения. Но если бы он узнал, что его взрослого, вроде бы крепкого сына отдубасила собственная супруга… В его глазах Дмитрий перестал бы существовать как мужчина.
Можно было бы, конечно, позвонить маме. Ольга Борисовна поддержала бы, примчалась бы, заварила успокоительный чай, откостерила бы эту «гадину Маринку». Вот только после этого Дима должен был бы застрелиться, или повеситься. Пожаловаться мамочке стало бы последней точкой в его превращении в ничтожество. И он сам себе эту точку поставил бы.
Он и так уже чувствовал себя куском глины. Внутри было мерзкое чувство унижения, которое пугала его больше синяков и сломанного ребра. Как теперь жить? Как завтра проснуться рядом с ней? Как есть суп, который она сварит и притворяться, что ничего не случилось? А ведь он ее обожал еще вчера. До того момента, как ее красивое лицо исказила гримаса неприкрытой ярости, а движения стали резкими и смертоносными, как у скорпиона.
С Мариной они познакомились в тире. Дмитрий пришел с коллегами поучаствовать в корпоративном мероприятии, и их группу вела инструктор — высокая брюнетка с собранными в тугой пучок волосами и пронзительными серыми глазами. Она не улыбалась, объясняла четко и бесстрастно. Брала карабин и с трех выстрелов клала все пули в десятку. Ее звали Марина.
Дима смотрел на ее длинные пальцы, перезаряжающие магазин, на сосредоточенный взгляд, на легкую, почти кошачью пластику, и чувствовал, как его накрывает волной первобытного интереса. Он всегда был любимчиком женщин, но таких загадочных и опасных в его жизни не водилось.
Он записался на занятия под смехотворным предлогом, что хочет подготовиться к соревнованиям по стрельбе. Марина лишь приподняла бровь, но взяла его в группу. Дима старался изо всех сил, но его больше занимала не мишень, а профиль инструктора. После тренировок он караулил ее у выхода, приглашал на кофе. Она отказывалась раз за разом, пока однажды, после особенно удачного для Дмитрия занятия, где он почти сравнялся с ней в результатах, не сказала сухо:
— Ладно. Только не в слащавую кофейню. Есть нормальный бар.
Это свидание было странным. Она почти не говорила о себе, пила виски со льдом, курила. Расспрашивала его о работе, о друзьях, о прошлом. Дмитрий разговорился, чувствуя себя под перекрестным огнем ее внимания. Потом она внезапно улыбнулась, улыбка получилась кривой, недоброй, и сказала:
— Ты неплох. Настойчивый. Это я уважаю.
Они поехали к ней. Ее квартира была минималистичной, почти пустой: диван, телевизор, огромный сейф для оружия в гостиной и идеальная чистота. Никаких девичьих безделушек. Словно квартира снайпера или наемника. Это его заводило еще больше.
Отношения завязались стремительно и жарко. Марина дома была другой — нежной, почти ранимой. Она узнала, что Дмитрий ненавидит овсянку, и каждое утро готовила ему яичницу с беконом. Запоминала его рассказы о коллегах, давала советы, как поставить на место зарвавшегося начальника. Она оказалась отличной хозяйкой и, что было удивительно, прекрасной любо.вницей. Эта двойственность — ледяная королева на работе и теплая, домашняя кошечка рядом с ним — сводила Дмитрия с ума. Он сделал предложение через полгода. Она согласилась, все так же сдержанно улыбнувшись.
Проблема обнаружилась почти сразу. Марина оказалась патологически, клинически ревнивой. Дмитрий, по натуре мягкий и неконфликтный, никогда не был бабником. Но он был общительным, и женщины к нему тянулись. На работе ему приходилось общаться с заказчицами, с сотрудницами из других отделов. Сначала это были просто звонки поздно вечером. Марина молча слушала, кто звонит, а потом устраивала допрос с пристрастием.
— Кто такая Алена из отдела маркетинга? Почему она звонит в девять?
— Марин, это работа! У нас с ней проект!
— Проект, — она растягивала слово, делая его грязным и пошлым. — Знаю я эти ваши проекты в пятизвездочных отелях.
Потом она начала неожиданно приезжать к нему в офис. Проходила по этажу, как тень, изучая каждую женщину моложе сорока. Коллеги сначала умилялись: «О, Дима, ревнует! Как мило!» Потом стали косо поглядывать и избегать его в нерабочее время. Дима терпел. Он уговаривал себя, что просто слишком его любит. У нее было трудное детство, неудачные отношения. Он должен быть терпеливым, понимающим.
Тот вечер, который уложил его на холодный пол прихожей, начинался как обычный четверг. Марина приготовила стейк. Она теперь контролировала и его питание: меньше углеводов, больше белка. Дмитрий мыл посуду. Его телефон лежал на барной стойке. Он завибрировал от сообщения.
Марина, как коршун, набросилась на него. Она прочла сообщение вслух, голосом, полным сладкой язвительности:
— «Димочка, извините за беспокойство так поздно. Не могли бы вы скинуть мне последнюю версию презентации? Я что-то свою не могу найти. Ольга». —
Марина подняла на мужа глаза. В них не было ничего человеческого.
— Ольга. Какая милая Олечка! Из какого отдела? Маркетинга? А может, бухгалтерии?
— Марина, это Ольга Сергеевна, наш финансовый директор! Ей шестьдесят лет, у нее трое внуков! — попытался объяснить Дмитрий, чувствуя, как нарастает паника.
— Ой, директор! — фальшиво воскликнула Марина. — Значит, ты теперь на пенсионерок замахнулся? Или это такая легенда? Шестидесятилетняя бабка, которая шлет сообщения подчиненному в десять вечера?
— У нас завтра сдача проекта! — уже почти крикнул Дмитрий, теряя терпение. — Она просто паникует!
— Она паникует? — тихо переспросила Марина. И в этот момент она изменилась. Плечи распрямились, подбородок вперед, взгляд стал пустым и сфокусированным, как перед выстрелом. — А я сейчас устрою панику тебе, скотина ты мелкая.
Он даже не успел отпрянуть. Она не ударила его. Она сделала что-то другое. Резко шагнула вперед, одной рукой схватила его за запястье, другой — за воротник рубашки, провернулась бедром и с силой, невероятной для ее хрупкого на вид телосложения, швырнула его на пол. Воздух с хрипом вылетел из его легких. Пока он корчился, пытаясь вдохнуть, она нанесла ему точный, сильный удар ногой в бок. Боль пронзила мозг белым светом. Потом она отошла, отдышалась и посмотрела на него сверху, как на раздавленного жука.
— Запомни, — ее голос был низким. — Я твоя жена. Единственная женщина в твоей жизни! Если я еще раз увижу, услышу, почую какую-то другую су.чку вокруг тебя, я не тебя буду бить. Я ее пристрелю. И знаешь что? Меня оправдают за аффект. Понял, Димочка?
Она повернулась и пошла в спальню. Дмитрий лежал, смотря в потолок, и чувствовал, как по щекам текут слезы. От боли, от унижения, от осознания полной, абсолютной беспомощности.
Потом, конечно, было «примирение». Она рыдала, целовала его ушибы, говорила, что не контролирует себя, когда ревнует, что любит его до безумия, что сходит к психологу, что такого больше никогда не повторится. И он верил. Потому что хотел верить. Потому что признать правду было слишком страшно.
Но это повторилось через месяц. Потом еще через две недели. Поводом могло быть все что угодно: лайк под фото старой одноклассницы, разговор с официанткой, «не тот» взгляд на проходящую мимо девушку. Ее техника была отточенной: быстрые, болезненные захваты, удары по мягким тканям, где не оставалось синяков, оплеухи. Она никогда не била в лицо, это было бы слишком очевидно. Она била туда, где больно, унизительно и незаметно для посторонних.
Дмитрий превратился в загнанного зверя. Он удалил из социальных сетей всех женщин, даже тетушек. На работе говорил монотонно, глядя в стол, боясь лишний раз поднять глаза на коллегу. Он начал пить по вечерам, чтобы заглушить страх и стыд. И ненавидел себя.
Иногда думал: а что, если дать сдачи? Он же сильнее физически! Но мысль о том, чтобы поднять руку на женщину, вызывала у него рвотный спазм. Это табу, усвоенное с детства. А еще, где-то в самом темном уголке души, жил страх, что если он даст сдачи, она убьет его. По-настоящему. У нее были для этого и навыки, и, черт побери, вероятно, желание.
И вот он снова лежал на полу. На этот раз в гостиной. Причиной стала открытка от клиентки, пожелавшей ему счастливого Нового года. Марина уже ушла, даже не посмотрев на него, валяющегося в странной позе, просто бросила на прощанье:
— Остыну, вернусь. Прибери квартиру.
Он лежал и думал о том, чтобы встать, доползти до балкона и шагнуть вниз. Это было бы логичным концом для тряпки, для ничтожества. Его телефон, валявшийся рядом, тихо пропищал. Сообщение. Он с трудом дотянулся.
— Дмитрий, добрый вечер. Извините за беспокойство. Вы, случайно, еще не в офисе? Я, кажется, забыла там флешку с завтрашним отчетом. Если вам не трудно, не могли бы проверить? Я в панике. С уважением, Анна.
Аня. Маленькая, невзрачная девушка из отдела тестирования. Вечно в огромных очках, в мешковатых свитерах. Тихая, незаметная мышка. Над ней иногда подшучивали, но Дима однажды заступился за нее, когда начальник отдела накричал из-за пустяковой ошибки. С тех пор она смотрела на него с обожанием собаки, которую приютили. Он это замечал, но для Марины Аня не представляла никакой угрозы. Она была вне ее поля зрения. Не конкурент.
И почему-то именно этой девушке, этой Ане, ему захотелось ответить. Не со злости, не с надеждой. Просто потому, что он был на дне, а ее сообщение было единственной ниточкой, протянутой из нормального мира.
— Я не в офисе, — с трудом набрал он. — Попал в небольшую переделку. Флешку вряд ли смогу помочь.
Ответ пришел почти мгновенно.
— Что случилось? Вы в порядке? Могу чем-то помочь?
И он, сам не веря своим пальцам, начал печатать. Сначала коротко. Потом все подробнее. Он не писал, что его избила жена. Он написал, что у него семейные проблемы, серьезная ссора, ему сейчас негде переночевать, и он ищет, куда бы на пару дней приткнуться, пока не снимет квартиру.
Он ожидал чего угодно: замешательства, отказа, глупых вопросов. Но Аня ответила просто:
— Мой адрес: ул. Гримау, 10, кв. 34. Домофон 34. Я предупрежу консьержку, скажу, что вы мой двоюродный брат. У меня есть свободная комната.
Дмитрий, превозмогая боль, собрал рюкзак с самыми необходимыми вещами, пока Марины не было. Он уходил, как вор, крадучись.
Квартира Ани оказалась уютной, заставленной книгами. Она не задавала лишних вопросов. Просто показала ему комнату, дала чистое полотенце, поставила на стол тарелку с горячим супом.
— Ешьте. Выглядите ужасно.
Он ел молча, а она сидела напротив и пила чай.
И он, мучимый потребностью выговориться, рассказал ей все про Марину. Про побои и унижение. Он ждал шока, ужаса, жалости.
Аня поставила чашку, поправила очки и сказала спокойно:
— Она преступница, а вы жертва. Пол и возраст здесь ни при чем. Вы должны подать на развод и заявление в полицию.
— Ты не понимаешь! — взорвался он. — Меня поднимут на смех! В полиции просто заржут! Мужика жена побила! Я не смогу!
— А кто узнает? — холодно парировала Аня. — Вы думаете, в полиции такие случаи в диковинку? Их просто меньше регистрируют, потому что мужчины, как и вы, боятся выглядеть слабыми. Но слабость в том, чтобы терпеть это. А сила — это остановить преступника. Вне зависимости от того, какого он пола.
Ее слова, сказанные тихим, уверенным голосом, поразили его. В них была железная логика, против которой нечего было возразить. Она говорила с ним не как с жалким неудачником, а как с человеком, попавшим в беду. И это было невыразимо важно.
Дима ушел на больничный, чтобы Марина не нашла его на работе. Жизнь у Ани стала для него лекарством. Здесь он спал, не просыпаясь в холодном поту от каждого шороха. Здесь он снова начал улыбаться, шутить. Он платил за продукты, починил сломавшуюся стиральную машину. Между ними возникла странная, теплая близость. Без страсти, которая была с Мариной, но с бесконечным доверием.
Марина, конечно, звонила, умоляла, угрожала.
— Ты где, скот? У какой-то дряни пристроился? Я тебя найду! И ей, и тебе мало не покажется! Ты мой муж и ты никто без меня!
Раньше эти слова заставляли его сжиматься от страха. Теперь, слушая ее истеричный голос в трубке, глядя на спокойное лицо Ани, которая читала книгу в кресле, он чувствовал лишь усталое отвращение.
— Марина, я подал на развод. Через суд. Мой адрес тебе не нужен. Больше не звони.
Он положил трубку. Рука не дрожала.
Марина подала иск, обвиняя мужа в психологическом насилии и изменах. Суд тянулся мучительно. Аня ходила с ним на заседания как свидетель. Она говорила мало, но четко. Рассказала, в каком состоянии он пришел к ней, как жаловался на побои. У Марины был шикарный адвокат, который пытался представить все как «бытовую ссору между супругами, где виноваты оба», и рисовал Аню как хитрюгу, которая воспользовалась моментом, чтобы увести мужа.
На одном из заседаний Марина не выдержала. Когда судья удалилась в совещательную комнату, она подошла к Ане и, шипя, как гадюка, прошептала:
— Ты, серая мышь, думаешь, ты выиграла? Он тебя бросит. Ему нужны сильные женщины, а ты тряпка. И когда он вернется ко мне, а он вернется, я заставлю его на коленях ползать и просить прощения за то, что вообще посмотрел в твою сторону.
Аня посмотрела на нее поверх очков. В ее глазах было презрение.
— Марина, — тихо сказала она. — Вы уже проиграли. Вы проиграли в тот момент, когда решили, что сила, это бить того, кто слабее физически. А вы слабая, слабее меня. Потому что я никогда не позволю страху управлять мною. Дима вас больше не боится, и вы это знаете. Поэтому и беситесь.
Марина остолбенела. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не смогла выдавить ни звука. Она привыкла к страху, к слезам. К этому презрению она была не готова.
Развод состоялся.
Через несколько недель после вступления решения в силу Дмитрий и Аня сидели на ее кухне и пили чай. Между ними было неловкое молчание.
— Я… мне пора искать свое жилье, — сказал Дмитрий. — Я уже достаточно тебя обременял.
— Ты меня не обременял, — просто сказала Аня.
— Все равно. Я должен встать на ноги. Сам. Потом… потом, может быть, я приглашу тебя в гости, в свою квартиру.
Она посмотрела на него, и в уголках ее глаз собрались смешинки.
— Это звучит как предложение о продолжении общения.
— Это и есть предложение, — сказал он серьезно. — Только я хочу все делать правильно. Сначала свое пространство. Потом… пригласить в него самую умную и самую смелую девушку, которую я знаю.
Аня покраснела и опустила глаза в чашку.
Дима снял квартиру и постепенно возвращался к жизни. Без постоянного стресса работа пошла в гору. С Аней они виделись часто. Ходили в кино, гуляли, просто молча сидели рядом. Он не испытывал к ней того безумного влечения, что было к Марине. Но с ней он был собой.
Как-то раз, забирая ее с работы, он увидел в новостной ленте короткую заметку: «В городе задержана женщина, подозреваемая в нападении на своего сожителя. Потерпевший с множественными гематомами и переломом руки обратился в полицию. Возбуждено уголовное дело».
Фотографии не было, только инициалы: М.К. Дмитрий понял. Марина не удержалась. Нашла нового «возлюбленного». И тот, в отличие от него, не стал терпеть. Тот оказался сильнее. Не физически. Просто у него хватило духа не стыдиться быть жертвой.
Дмитрий выключил телефон. Он стоял у подъезда, где работала Аня, и ждал. Вот она вышла, закутанная в шарф, неуклюже ковыляя по обледеневшему тротуару. Увидев его, улыбнулась своей почти невидимой улыбкой.
— Замерз? — спросила она.
— Нет, — ответил он, беря ее руку в свою. — Теперь — нет.
Он больше не лежал на полу, он стоял на своих ногах. И холод кафеля остался где-то далеко в прошлом, вместе со страхом и стыдом.