Вера пошла по обочине. Кроссовки шуршали по асфальту, сумка била по бедру. Темнело быстро, горы глотали свет — и через полчаса она шла уже в сумерках. Внизу, в долине, мерцали редкие огоньки посёлка. Далеко. Очень далеко.
И вдруг фары — ослепляющие, яркие — вырвались из-за поворота. Вера шарахнулась к краю, но дорога узкая, обочина крошится под ногами. Она присела, подняла руку с разбитым телефоном — авось увидит, остановится.
Визг тормозов. Резина чиркнула по асфальту, запахло жжёной резиной. Но поздно. Удар пришёлся сбоку — не в лоб, но с силой, от которой мир перевернулся. Боль взорвалась в плече, в рёбрах, асфальт ударил в спину. Вера кувыркалась, не понимая, где верх, где низ.
И последнее, что успела подумать:
Папа, я старалась.
Темнота накрыла мягко, как одеяло.
Белый потолок. Запах лекарств и хлорки. Тишина, в которой слышно, как кто-то дышит рядом. Вера открыла глаза. Голова раскалывалась, рот пересох, в теле тянущая боль.
Больничная палата — узкая, с облупленными стенами и старым радиатором под окном. А рядом, в кресле, спал незнакомый мужчина. Тёмные волосы, загорелое лицо, шрам на брови. Сидел неудобно, запрокинув голову, дышал тяжело, как человек, который не спал несколько суток. На коленях лежала его рука — широкая ладонь с мозолями.
Вера попыталась вспомнить: кто он? Почему здесь? И главное — кто она сама? Ничего. Пустота там, где должны быть воспоминания. Имя, прошлое, лица — всё стёрто, как мелом с доски.
— Кто я? — прошептала она, и голос прозвучал чужим, хриплым.
Мужчина вздрогнул. Открыл глаза — карие, уставшие, с красными прожилками.
— Ты очнулась, — выдохнул он. — Слава Богу.
Сел прямо, наклонился ближе.
— Ты в больнице. Я... я тебя сбил на дороге. Два дня назад. Как тебя зовут?
Вера смотрела на него, и слёзы сами потекли по вискам.
— Не помню, — прошептала она. — Я не помню.
Врач — пожилой мужчина с седыми бровями — пришёл через час, посветил фонариком в глаза, проверил рефлексы, покачал головой.
— Амнезия от сотрясения. Бывает. Память может вернуться через几天, может, через месяцы. А может и не вернуться.
Вера лежала, уставившись в потолок. Мужчина, который её сбил, стоял у окна.
— Я дал объявление в газеты, — сказал он, не оборачиваясь. — В "Экстра-инфо", в "Вечерний Сочи". И на телевидении. Сейчас должны показать по местному каналу.
Голос у него был хриплый, измотанный. Вера чувствовала: он винит себя. Несёт эту вину, как груз, который не сбросить.
— Как вас зовут? — спросила она тихо.
Он повернулся.
— Матвей. Матвей Берестов.
По НТВ, в вечерних новостях, бежала строка: "Опознайте девушку. Попала в аварию под Сочи. Тел..."
Глеб сидел на диване с бутылкой пива, переключал каналы. Кристина рядом — беременная, гладила живот, смотрела в телевизор рассеянно.
— Боже, бедная девушка, — воскликнула она, когда на экране показали фото. — Матвей, у тебя телефон где? Надо позвонить, может, кто-то ищет.
Глеб вгляделся в экран. Замер.
— Да это же моя бывшая Верка.
Кристина обернулась.
— Что? Твоя жена?
— Глеб, звони немедленно. Она же одна в больнице!
Глеб откинулся на спинку дивана, рассмеялся.
— Ну и актриса. Памяти лишилась. Специально, наверное, чтоб внимание привлечь. Пусть в больничке полежит. Отдохнёт. Научится не таскаться за мной по югу.
Кристина смотрела на него с нарастающим отвращением.
— Ты жестокий, Глеб.
Он отмахнулся.
— Да ладно тебе. Она крепкая, выкарабкается. Всегда выкарабкивалась.
Сделал ещё глоток пива. Кристина встала с дивана, молча вышла из комнаты. Глеб не заметил.
Матвей обзвонил все отели Сочи. Ни в одном не искали пропавшую постоялицу. Девушка без имени лежала в больнице, и никто её не ждал. Врачи твердили одно: нужны лекарства для восстановления памяти. Импортные, редкие — в Сочи таких нет.
— В Москве есть, — сказал молодой невролог, листая справочник. — Но цена тысяч пятнадцать за упаковку.
Матвей кивнул.
— Достану.
Улетел в Москву ночным рейсом. Вернулся через сутки — измотанный, небритый, с мешками под глазами, но с коробкой лекарств в руках.
Вера проснулась среди ночи. Голова раскалывалась, капельница тянула руку. Повернула голову: Матвей в кресле спит, запрокинув голову. Дышит тяжело, лицо серое от усталости.
— Почему вы мне так помогаете? — прошептала она в темноту. — Вы же меня не знаете?
Он открыл глаза. Посмотрел на неё долго, внимательно — как смотрят на что-то дорогое и хрупкое.
— Потому что не могу иначе, — сказал он тихо. — И потому что ты мне не чужая.
Что-то между ними зазвенело — тонкой струной, которую можно порвать одним неловким словом. Вера не знала, что это. Не помнила, было ли такое раньше. Но чувствовала: этот человек — якорь в шторме. Пока он рядом, она не утонет.
Неделя прошла в тумане: уколы, капельницы, лекарства. Матвей приходил каждый день — приносил фрукты, книги, сидел молча, если она спала, разговаривал, если просила.
На восьмой день он принёс сумку.
— Нашли на дороге. Проверь, может, что-то узнаешь.
Вера открыла. Кошелёк, косметичка. Паспорт.
Паспорт. Она раскрыла его дрожащими руками. Фотография — её лицо моложе, без синяков. И имя: Кольцова Вера Ивановна. Кольцова. Вера.
Воспоминания хлынули лавиной. Детдом. Отец в тюрьме. Глеб. Платон. Развод. Письмо. "Девятый вал". Всё разом — как взрыв. Она закрыла лицо руками и заплакала — от облегчения, от боли, от того, что помнит. Помнит всё. И это страшно, и это освобождает одновременно.
Матвей обнял её за плечи — осторожно, как обнимают того, кто может разбиться от одного неловкого прикосновения.
— Тебе больно?
Вера покачала головой.
— Больно было тогда. А сейчас почему-то нет.
Она подняла на него глаза и поняла: рядом с ним действительно не больно. Спокойно. Безопасно. Впервые за много лет — безопасно.
Выписали через три дня. Вера собрала вещи, вызвала такси до автовокзала. Собиралась уехать в родной город — там работа, квартира, жизнь.
Матвей проводил её до выхода. Стоял, засунув руки в карманы, и молчал. Потом выдохнул:
— Останься ещё на пару недель.
Вера обернулась.
— Что?
— У меня большой дом. Будет отдельная комната, всё честно. Просто побудь здесь. Восстанавливайся. Море, воздух. Тебе нужно отдохнуть.
Она смотрела на него — на загорелое лицо, на шрам, на глаза, в которых было столько невысказанного.
— Я не хочу быть обузой.
— Ты не обуза. — Он шагнул ближе. — Ты — человек, который мне нравится.
Вера почувствовала, как щёки горят.
— И ты мне нравишься, — выдохнула она.
Они засмеялись одновременно — неловко, по-детски — от этой нелепой, слишком честной откровенности.
— Хорошо, — сказала Вера. — Две недели.
Дом стоял на холме с видом на море. Белые стены, черепичная крыша, сад, в котором цвели розы. Вера вышла из машины и ахнула.
— Это твой дом?
Матвей кивнул, усмехнулся.
— Сам строил. Три года. Каждый камень своими руками клал.
Она оглядела его — мозолистые руки, простую футболку, потёртые джинсы.
— Кто ты на самом деле?
— Строитель, — он пожал плечами. — Этот дом — моя мечта, которую я воплотил.
Повёл её внутрь. Большая гостиная, кухня с видом на море, терраса, с которой открывался пейзаж, перехватывающий дыхание. Матвей открыл дверь в гостевую комнату — светлую, с белым покрывалом на кровати, с окном во всю стену.
Вера подошла к окну. Море внизу шумело, волны бились о берег. Чайки кричали.
— Я всегда мечтала жить у моря, — прошептала она.
Матвей стоял в дверях, смотрел на неё.
— Тогда оставайся.
Она обернулась. Между ними — несколько метров, целая жизнь. Боль, которую они оба несли. Но что-то в этом доме, в этом человеке, в этом море шептало: Здесь можно начать заново.
— Спасибо, — сказала Вера. — За всё.
Матвей кивнул. Улыбнулся — тепло, просто.
— Отдыхай. Я на кухне, если что.
Закрыл дверь. Вера осталась одна — стоя у окна, глядя на море, — и впервые за три года почувствовала не просто облегчение. Надежду.
Две недели растянулись в бесконечность — тёплую, медовую, пахнущую морем и счастьем. Вера просыпалась от крика чаек за окном, выходила на террасу босиком, пила кофе, который Матвей варил в старенькой турке. Они почти не говорили по утрам — просто сидели рядом, смотрели, как солнце поднимается из-за горизонта, окрашивая море в оранжевый и золотой.
Днём он учил её плавать.
— Я боюсь глубины, — призналась Вера в первый раз, стоя по колено в воде.
Матвей протянул руку.
— Держись за меня. Я не отпущу.
Они заходили глубже: вода доходила до пояса, до груди, до плеч. Вера цеплялась за его руку, дыхание сбивалось от страха.
— А теперь отпусти дно, — сказал он тихо. — Доверься мне.
Она посмотрела ему в глаза — спокойные, надёжные — и оттолкнулась ногами. Повисла на его руках, сердце колотилось, но он держал крепко.
— Теперь греби руками. Вот так. Я рядом.
Вера гребла неуклюже, заглатывала солёную воду, смеялась и задыхалась — но плыла. И когда Матвей отпустил её руки, она не сразу заметила, продолжала грести, держась на воде сама.
— Ты плывёшь! — крикнул он, и в голосе была такая гордость, словно она совершила подвиг.
Вера остановилась, поняла — и захохотала от восторга, захлёбываясь волнами. Матвей подхватил её, вытащил на берег. Они лежали на песке — мокрые, счастливые, — и небо над головой было таким синим, что хотелось раствориться в нём.
Вечерами они сидели на террасе, пили вино, говорили о том, что было, о том, что болело.
продолжение