— Дзынь! — телефон на столе коротко вибрирует, экран загорается.
Я даже не смотрю, я знаю, что там. Пятнадцатое число. Аванс плюс квартальная премия. Сумма приятная, греет душу, но ровно через секунду из кухни доносится голос мамы:
— Диночка! Там смс-ка пришла, да? Это с работы?
У неё слух как у летучей мыши, когда дело касается звуков банковских уведомлений. Я вздыхаю, переворачиваю телефон экраном вниз. Чай в кружке давно остыл, покрылся противной плёнкой.
— Да, мам, — отвечаю громко, чтобы перекричать телевизор в зале. Там отец смотрит какой-то очередной сериал про ментов.
— Ой, как хорошо! — Мама появляется в дверях, вытирая руки вафельным полотенцем. На ней старый халат, который я давно предлагала выбросить и купить новый, но она всё время отказывается: «Зачем тратиться, лучше продуктов нормальных купим». — Слушай, переведи мне сразу тысяч двадцать? Там за квартиру надо, да и папе лекарства, у него опять спина прихватила. Ну и в магазин сходить, в холодильнике мышь повесилась.
Я смотрю на неё. Двадцать тысяч. Это треть того, что пришло. А ещё мне надо заплатить за свой кредит, который я брала на ремонт их же кухни два года назад, купить себе проездной, скинуться на день рождения коллеге… И останется у меня ровно на «покушать» бизнес-ланчами.
— Мам, — начинаю я осторожно. — Я в прошлом месяце давала двадцать пять. Отец же говорил, что устроится в охрану. Зарплата была?
Мамино лицо мгновенно меняется. Из заботливо-просительного оно становится обиженно-каменным.
— Ты опять начинаешь? Отцу тяжело, у него грыжа! Какая охрана, ему стоять нельзя. А продукты нынче видела сколько стоят? Я же не для себя прошу, мы тебя кормим, стираем…
«Кормим». Это слово царапает горло. Я ем дома только по выходным, и то, если успеваю перехватить что-то до того, как отец сметёт всё самое вкусное под пиво. В будни я ухожу в семь утра, прихожу в восемь вечера.
— Ладно, — махаю рукой. Сил спорить нет. — Переведу сейчас десять. Остальное потом. Мне сапоги нужны, у меня подошва отклеилась.
— Сапоги можно и в ремонт отнести, — бурчит мама, но телефон уже звякает о поступлении средств. — А десять мало. Ладно, у тети Люды перехвачу до твоей зарплаты следующей.
Она уходит, а я сижу и чувствую, как внутри закипает глухая, тягучая злость. Мне тридцать два года. Я ведущий логист в крупной компании. А живу как школьница, у которой отбирают карманные деньги, только масштабы другие.
История моего «временного» переезда к родителям затянулась на три года. Тогда я рассталась с бывшим, квартиру мы снимали пополам, одной тянуть было дорого. Думала: поживу пару месяцев, накоплю на первый взнос по ипотеке. Ага. Сначала папу сократили, и он решил «отдохнуть лето». Лето длится уже третий год. Потом у мамы начались «скачки давления», и она ушла с работы на полставки, а потом и вовсе осела дома.
Я стала главной несущей конструкцией этого шаткого здания.
Вечером встречаюсь с Олегом. Он ждет меня у метро, в руках — два стаканчика с кофе. Олег — это мой глоток свежего воздуха. Спокойный, рассудительный, работает инженером. Мы вместе полгода, и он единственный, кто не требует от меня ничего, кроме присутствия рядом.
— Ты какая-то дёрганая, — замечает он, когда мы садимся на лавочку в сквере.
— Аванс пришел, — криво усмехаюсь я. — Домашняя налоговая инспекция уже сняла сливки.
— Дин, мы же договаривались.
Я опускаю глаза. Договаривались. Мы нашли квартиру. Двушка, светлая, недалеко от моей работы. Цена адекватная. Хозяева готовы пустить хоть завтра. Но я всё тяну. Мне страшно. Не переезда страшно, а того скандала, который разразится дома.
— Я знаю, Олег. Я скажу им сегодня.
— Точно?
— Точно. Вещи я потихоньку начала собирать, зимнее уже в коробках, типа «моль травить».
Он берет мою руку. У него ладонь теплая и сухая.
— Если хочешь, я пойду с тобой. Помогу сумки вынести.
— Нет, — мотаю головой. — Это я должна сама. Иначе они меня сожрут.
Возвращаюсь домой к девяти. В прихожей накурено — отец опять дымил прямо в форточку туалета, хотя я сто раз просила выходить на балкон. На кухне горит свет, пахнет жареной картошкой и чем-то кислым.
— Явилась, — отец выглядывает из комнаты. — Динк, там интернет вырубили, оплатить надо. Ты забыла что ли?
— Я не забыла, пап. Я просто не заплатила.
— В смысле? — у него даже пульт от телевизора выпал из руки.
— В прямом.
Прохожу в свою комнату — маленькую, шесть квадратных метров, бывшую кладовку, которую переделали в спальню, когда я вернулась. Моя старая комната теперь «зал», там отец смотрит телевизор.
Достаю из-под кровати чемодан. Открываю шкаф.
Мама заходит через минуту. Видимо, отец уже доложил про бунт с интернетом.
— Дина, что происходит? Какой чемодан? Ты в командировку?
— Нет, мам. Я съезжаю.
В комнате повисает тишина. Такая плотная, что, кажется, её можно резать ножом. Слышно только, как на кухне капает кран — прокладку надо было поменять еще полгода назад, но папе «некогда».
— Куда? — голос у мамы садится.
— К Олегу. Мы снимаем квартиру. Заезжаем в субботу уже завтра.
Мама хватается за сердце. Жест отработанный, театральный.
— К этому… инженеру? Дин, ты с ума сошла? У него же ни кола ни двора! Он сам лимита, снимает жильё!
— Мы будем снимать вместе. Нам так удобно.
— Удобно?! — она повышает голос. — А о нас ты подумала? О матери с отцом? У отца спина, я на таблетках! Кто нам помогать будет? Мы тебя вырастили, образование дали!
Я методично складываю джинсы. Стопочкой. Свитера. Футболки.
— Мам, я помогала три года. Полностью вас содержала. Теперь я хочу пожить для себя.
— Содержала она! — в дверях появляется отец. Вид у него помятый, в растянутых трениках. — Куском хлеба родителей попрекаешь?
— Не кусок хлеба, пап. А пиво твоё ежедневное, сигареты, бензин для машины, на которой ты не ездишь, коммуналку, продукты, мамины лекарства, которые она покупает, но не пьёт…
— Ах ты дрянь неблагодарная! — взвизгивает мама. — Это Олег твой тебя научил? Это он тебе в уши дует? Я видела, как он на тебя смотрит! Ему только деньги твои нужны! Пристроиться хочет к москвичке!
Я замираю с блузкой в руках. Медленно поворачиваюсь.
— Мам, у Олега зарплата больше моей в полтора раза. И прописка у него московская, если тебе это так важно. Он ни копейки у меня не попросил за всё время — чего не скажешь о вас.
Это был удар ниже пояса. Мама краснеет пятнами. Она понимает, что аргумент про «альфонса» рассыпался. И тогда она заходит с козырей.
— Ты нас бросаешь! Стариков! А если папа завтра сляжет? А если у меня инсульт? Ты совесть-то имей! Мы же в долгах как в шелках, всё ради семьи!
— В каких долгах, мам? — я щурусь. — Кредит за кухню плачу я. Коммуналку плачу я. Откуда долги?
И тут в дверь звонят. Настойчиво так, требовательно.
Мама вздрагивает и пытается загородить проход в коридор.
— Не открывай, это, наверное, ошиблись!
Но я уже иду. Мне всё равно. Я открываю замок.
На пороге стоит соседка снизу, тетя Люда. Женщина боевая, вечно в бигудях и с претензией к миру.
— О, Динка, привет, — гаркает она. — Мать дома? Зови. Пусть долг отдает, месяц прошел!
— Какой долг, теть Люд?
— Как какой? Десять тыщ брала. Сказала, тебе на операцию надо, по-женски что-то срочное. Я ж не зверь, дала. Но совесть надо иметь, сроки вышли!
Я стою, держась за дверную ручку, и чувствую, как пол уходит из-под ног. Операция. По-женски.
Оборачиваюсь. Мама стоит в коридоре, прижав руки к груди, бледная как полотно. Отец бочком пытается уйти обратно в комнату.
— На операцию, говоришь… — тихо говорю я.
— Галя! — орет тетя Люда. — Ты чё, не сказала ей?
Я достаю телефон. Пальцы дрожат, но я справляюсь. Захожу в банк-онлайн. Перевожу десять тысяч по номеру телефона соседки.
— Получили, теть Люд?
— О, пришли. Ну, слава богу. Вы там лечитесь, девки, не болейте, — соседка, довольная, уходит, хлопая дверью.
Я закрываю замок и поворачиваюсь к родителям.
— Ну? Какая операция, мам?
Мама начинает плакать. Не театрально, а зло, навзрыд.
— А что мне оставалось?! Папе надо было карбюратор менять! Он же таксует иногда! А у тебя снега зимой не выпросишь! Ты же всё в кубышку, всё на себя!
— Папа не таксует, мам. Машина стоит в гараже на спущенных колесах с прошлого года. Я там была неделю назад, резину зимнюю искала, продать хотела.
Отец кряхтит:
— Ну ладно, ладно, на рыбалку собирался… Тебе жалко что ли?
В этот момент что-то внутри меня ломается. С треском. Как сухая ветка. Исчезает жалость, исчезает чувство вины, которое они культивировали годами. Остается только брезгливость и желание помыться.
— Я ухожу сейчас, — говорю я ледяным тоном. — Не завтра. Сейчас.
Я иду в комнату и начинаю скидывать вещи в чемодан как попало. Комком. Книги, ноутбук, зарядки.
Мама бегает вокруг меня, заламывая руки.
— Дина! Диночка! Ну прости! Ну бес попутал! Мы отдадим! С пенсии отдадим! Не уходи на ночь глядя!
Я молчу. Застёгиваю молнию. Чемодан распирает, но замок сходится. Накидываю куртку.
— Твой парень нам не подходит! — вдруг срывается на визг мать, понимая, что слезы не работают. Лицо у неё перекошено злобой. — Он тебя против нас настроил! Это он, гад, виноват! Ты посмотри на себя, кому ты нужна, старая дева, кроме родителей? Приползешь ведь обратно, когда он тебя выкинет! А мы не пустим! Слышишь? Не пустим!
Она кричит это, а в глазах — панический ужас. Она понимает, что с моим уходом их бесплатная кормушка закроется. Что завтра не будет свежего хлеба, колбасы, пива, оплаченного интернета. Что придётся всерьёз идти работать или продавать машину.
— Ключи на тумбочке, — говорю я. — За этот месяц коммуналка оплачена. Дальше — сами.
— Дина! — ревёт отец, поднимаясь с дивана. — Ты не смеешь! Я отец! Я запрещаю!
Я беру чемодан, сумку с ноутбуком. Тяжело. Но эта тяжесть — ничто рядом с тем грузом, который я тащила три года.
Выхожу в подъезд. Вызываю лифт. Из-за двери квартиры слышны крики, взаимные обвинения. Они уже начали жрать друг друга. Пауки в банке, которых перестали кормить мухами.
На улице прохладно, пахнет дождем и мокрым асфальтом. Я вызываю такси. Руки трясутся так, что я с трудом попадаю по кнопкам.
Звоню Олегу.
— Алло? Дин? Ты чего не спишь?
— Олег, я еду. Сейчас. Можно?
— Конечно. Что случилось? Ты плачешь?
— Нет. Я… я просто освободилась.
Таксист, пожилой усатый дядька, молча грузит мой чемодан в багажник.
— Куда едем, красавица?
— На улицу Свободы, — говорю я и сама удивляюсь совпадению. — Дом 15.
Мы едем по ночному городу. Мимо проносятся фонари, витрины магазинов. Я смотрю на телефон. Пять пропущенных от мамы. Два от папы. Сообщение в Вотсапе: «Ты пожалеешь!».
Я нажимаю «Заблокировать». Потом захожу в настройки карты. Удаляю автоплатежи за квартиру родителей, за их интернет, за их телефоны.
Каждое нажатие кнопки «Удалить» отзывается во мне странным эхом. Страх уходит. Приходит пустота, которую скоро можно будет заполнить чем-то новым. Своим.
...
Прошел месяц.
Я стою на своей кухне. Ну, на нашей с Олегом съёмной кухне. Здесь светло, на окне стоят мои любимые фиалки, которые я всё-таки забрала потом, заехав, когда родителей не было дома.
Отец устроился сторожем на автостоянку. Узнала я об этом от тети Люды, которую встретила в супермаркете. Она сказала, что Галька (мама) теперь моет полы в подъезде за копейки и всем рассказывает, какая у неё дочь-предательница, бросила инвалидов умирать с голоду.
Мне было больно это слышать? Первые пять минут — да. А потом я пришла домой, где пахло шарлоткой, которую испёк Олег.
— Устала? — спросил он, обнимая меня сзади.
— Есть немного.
— Зарплата пришла?
— Пришла.
— Купим те билеты на Алтай? Или тебе сапоги нужнее?
— Сапоги я уже купила. Давай билеты.
Я впервые за три года не боюсь дня зарплаты. И впервые за три года я чувствую, что дышу полной грудью. Иногда, чтобы жить, нужно просто перестать быть хорошей для тех, кто этого не ценит. Даже если это твои родители.