В машине пахло кожей и мужским одеколоном.
Глеб завёл мотор, но не тронулся с места. Полез в бардачок, достал шоколадку "Алёнку" — обычную, копеечную, не заграничную.
— Держи.
Вера взяла. Руки дрожали — от холода, от усталости, от того, что кто-то просто так дал ей шоколадку, не требуя ничего взамен.
— Поедем в магазин, — решил Глеб. — Купим поесть нормального. У тебя есть что дома?
Она молчала. Он понял и без слов.
В гастрономе "Берёзка" Глеб набрал два пакета: тушёнку, гречку, сахар, чай, печенье, даже колбасу — ту самую докторскую, которая считалась деликатесом после дефицита. Вера смотрела, как он складывает всё в пакеты, и не могла вымолвить ни слова.
— С этих самых пор ты моя девушка, — объявил он, выходя из магазина. — Возражения не принимаются.
Она засмеялась — впервые за много дней. Смех вышел всхлипывающим, и она быстро прикрыла рот ладонью.
— Ты странный, — выдохнула она.
— Зато искренний, — парировал Глеб. — Давай, веди к себе. Донесу пакеты.
Родителей Глеба она увидела в ноябре. Двухэтажный особняк с колоннами — новорусская роскошь. Мраморные ступени, позолота на перилах, хрустальная люстра в прихожей. Вера переступила порог и почувствовала себя нищенкой на королевском балу.
Злата Невзорова спустилась по лестнице в вечернем платье — бордовом, с драгоценностями на шее. Худощавая, с острыми чертами лица после пластики, она окинула Веру взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю.
— Так это и есть твоя студентка? — Голос сладкий, как мёд с ядом.
— Мама, это Вера, — Глеб сжал её руку. — Моя девушка.
— Приятно познакомиться, — выдавила Вера, протягивая руку.
Злата пожала два пальца — брезгливо, словно боялась испачкаться.
Ужин накрыли в столовой. Вера впервые в жизни видела столько блюд сразу: салаты в хрустальных вазах, мясо, рыба, фрукты. А в центре стола — хрустальная икорница с красной икрой, горкой, щедро. Рядом тонко нарезанный французский багет и серебряная ложечка.
— Красная икра, — пояснила Злата снисходительно. — Настоящая камчатская, не та дешёвая, что в магазинах.
Вера потянулась за ложечкой. Злата поморщилась.
— Милая, икру накладывают на хлеб. Её не едят ложками, как...
Она сделала паузу. В столовой Вера застыла с ложкой на весу, лицо залилось краской. Неловко положила икру на кусочек хлеба, но руки дрожали — половина икринок рассыпалась по белоснежной скатерти. Тишина повисла тяжёлая.
Вера сидела красная, глядя на рассыпанные икринки, и хотела провалиться сквозь землю.
Смех раздался неожиданно — громкий, раскатистый. Платон Громов, сидевший во главе стола, хохотал, откинувшись на спинку стула. Седые виски, карие глаза, добрые морщинки в уголках. Он смотрел на Веру так, словно видел что-то, чего не видели остальные.
— Она мне нравится! — объявил он, когда отсмеялся. — Живая девчонка. Не то что эти накрахмаленные куклы. Вера, так тебя зовут? Я в первый раз, когда попробовал икру, вообще руками ел — думал, это каша какая-то необычная.
Он повернулся к жене, и глаза стали жёстче.
— Злата, ты в первый раз в ресторане вилки перепутала — салатную с рыбной. Или забыла уже?
Лицо Златы перекосилось. Вера поняла: между ними идёт своя давняя война, и она сейчас просто пешка. Но Платон смотрел на неё тепло, по-отцовски, — и от этого взгляда стало легче дышать.
Декабрь принёс снег и странный подарок. Платон вызвал Веру в свой кабинет — тёмное дерево, кожаное кресло, запах сигарного дыма.
— Садись, Верочка, — он называл её так с первой встречи. — Хочу тебе кое-что дать.
Протянул пластиковую карточку — золотистую, с надписью Visa.
— Это кредитная карта. Редкость в наших краях, но я достал. Съезди в "Империю моды", купи себе что-нибудь приличное. Глеб говорит, ты на свадьбу его друга с ним собираешься.
Вера смотрела на карточку, не решаясь взять.
— Я не могу. Это слишком.
— Можешь и должна. — Платон наклонился вперёд. — Знаешь, чему я научился за жизнь? Доходить до конца, несмотря ни на что. Люди будут ставить тебе палки в колёса, унижать, выталкивать. А ты иди. Просто иди вперёд. И пусть видят, что ты достойна любого места.
Вера взяла карточку. В горле стоял комок.
"Империя моды" встретила холодным блеском витрин и презрительным взглядом продавщицы. Молодая, накрашенная, в чёрном костюме, она оглядела Веру с головы до ног и процедила:
— Магазин со скидками на втором этаже.
Вера замерла. Кровь прилила к лицу, руки сжались в кулаки. Уйти, развернуться и уйти. Но в голове звучал голос Платона: «Доходи до конца».
— Покажите, пожалуйста, зимнее пальто, — выдавила она. — И сапоги. Размер тридцать восьмой.
Продавщица фыркнула:
— У нас цены в долларах. Вы уверены?
— Повторила Вера твёрдо.
Пальто висело на манекене — тёмно-синее, кашемировое, с английским лацканом. Красивое. Дорогое. Вера провела рукой по ткани — мягкой, тяжёлой, дышащей богатством.
— Сколько? — 300.
Сумма, за которую можно было полгода питаться в студенческой столовой. Вера достала карточку.
— Беру.
Лицо продавщицы вытянулось. Она покосилась на охранника у входа, потом взяла карточку, словно боялась, что та укусит. Провела через терминал. Машина пискнула: одобрено.
— Ещё покажите сапоги. И костюм деловой.
Через полчаса Вера выходила из бутика с тремя пакетами. Охранник придержал дверь, улыбнулся — вежливо, уважительно. Она шла по улице, снег падал на лицо, слёзы текли сами собой. Не от унижения. От того, что кто-то поверил в неё больше, чем она сама.
Май 1999-го расцвёл сиренью и надеждой. Глеб повёл Веру в театр — премьера, весь город обсуждал. Она надела новое платье — простое, серое, но сшитое по фигуре, — распустила волосы. Глеб встретил её у театра и замер.
— Ты... — Он запнулся. — Ты невероятно выглядишь.
В антракте они вышли на балкон. Город внизу светился огнями, пахло весной и свободой. Глеб взял её руку, сжал так, что стало больно.
— Выходи за меня! — выпалил он. — Замуж? Прямо сейчас говорю: выходи.
Вера смотрела на него — на светлые волосы, растрёпанные ветром, на голубые глаза, полные надежды.
Он был несерьёзным, избалованным, слабым. Но он был первым, кто назвал её своей. Кто дал почувствовать, что она не одна.
— Да, — прошептала она. — Выходи.
Слёзы потекли сами — тёплые, счастливые, как будто все беды остались позади.
Свадьбу сыграли в июне. Злата настояла на пышном банкете в ресторане "Метрополь": тамада, конкурсы, белый лимузин, который Вера видела только в кино. Подружки из общежития помогали одеваться, смеялись, плакали вместе с ней.
— Ты как принцесса, — восхищалась Лена, поправляя фату.
Вера смотрела в зеркало и не узнавала себя. Белое платье. Букет роз. Счастливый блеск в глазах.
Это правда? Или я сейчас проснусь в общежитии под храп соседки?
В ЗАГСе Платон плакал, не стесняясь слёз. Злата тоже, но лицо у неё было каменное. Вера видела: эти слёзы не радости. Это слёзы женщины, которая теряет власть над сыном.
Вечером, когда тамада орал в микрофон, а гости требовали "горько", Платон поднялся с бокалом. Зал затих.
— За честных людей, — сказал он негромко, но все услышали. — И за чистую любовь. Пусть она будет сильнее всех испытаний.
Вера подняла глаза и встретила его взгляд. В нём было что-то похожее на предупреждение. Или на прощанье. Но она отмахнулась от тревоги. Глеб целовал её, гости аплодировали, музыка играла. В тот вечер казалось, что счастье — это навсегда.
Как же она ошибалась.
Турция встретила их зноем и запахом жареного мяса с уличных лотков. Август 1999-го, свадебное путешествие, о котором Вера мечтала всю жизнь, сама того не зная. Отель с мраморными колоннами, бассейн цвета бирюзы, море такое тёплое, что не хотелось выходить.
Она лежала на шезлонге под зонтиком, читала привезённый с собой учебник по семейному праву. Привычка не отпускала даже здесь. Глеб сидел рядом, но смотрел не на неё. Взгляд скользил по загорелым спинам у бассейна, задерживался на девушках в ярких купальниках. Одна блондинка с длинными ногами проплыла мимо, вынырнула у бортика, отжала волосы.
Глеб проводил её глазами, не отрываясь.
— Тебе нравится? — спросила Вера тихо.
Он вздрогнул, повернулся к ней с виноватой улыбкой.
— Да ладно, Верк. Глаза же даны смотреть.
Она кивнула, опустила взгляд в книгу.
Буквы расплылись. Глаза даны смотреть. Значит, так теперь будет? Она — жена, но не единственная, на кого можно смотреть. Не та, ради кого стоит отводить взгляд от чужих загорелых спин?
Что-то надломилось внутри. Тихо, почти неслышно — как трескается лёд на реке в начале весны. Трещина тонкая, едва заметная. Но она уже есть.
Вернулись в особняк Невзоровых в конце августа. Злата встретила их на крылечке в шёлковом халате — с неизменным недовольством на лице.
— Наконец-то. Я уже думала, вы там навсегда останетесь.
Глеб поцеловал мать в щёку. Вера кивнула вежливо. Багаж отнесли в их комнату на втором этаже — ту самую, где Глеб жил до свадьбы. Вера оглядела стены, увешанные постерами рок-групп, полку с кубками за школьные соревнования. Пахло затхлостью и чужой жизнью.
— А когда мы в свою квартиру переедем? — спросила она вечером, когда они остались одни.
Глеб лежал на кровати, листал журнал "АвтоМир".
— Зачем? Здесь же удобно. Мама готовит, прислуга убирает. Чего тебе не хватает?
- Свободы, — подумала Вера.
- Права просыпаться в своём доме, а не в музее чужого богатства.
Но вслух не сказала.
Платон подарил им двухкомнатную квартиру на другом конце города — светлую, с ремонтом, готовую к жизни. Ключи лежали в ящике комода, но туда так никто и не собирался.
Осень принесла новые правила. Злата ожидала, что Вера будет помогать по хозяйству.
— Раз живёшь в доме, будь добра, участвуй.
Вера варила супы, гладила Глебу рубашки, накрывала на ужин. И каждый раз слышала:
— Суп пересолен. Неужели так трудно научиться?
— Носки не те купила. Он же просил чёрные, а ты серые притащила.
— Пыль на перилах. Ты что, слепая?
Глеб молчал, уткнувшись в тарелку. Вера смотрела на него и не узнавала. Где тот парень, который набивал ей пакеты едой в магазине? Который объявил своей девушкой, не спрашивая разрешения? Этот просто кивал матери и жевал котлеты.
Спасением был Платон. Он приходил с работы поздно, усталый, но всегда заглядывал в гостиную.
— Верочка, зайди ко мне в кабинет. Покажу кое-что интересное.
Они сидели в его кабинете, где пахло табаком и старыми бумагами, и он рассказывал про свой бизнес — стройку, проекты, планы. Учил понимать договоры, видеть подводные камни. Вера слушала жадно, впитывала каждое слово. С ним она чувствовала себя нужной — не невесткой, которая пересолила суп, а человеком, с которым можно говорить о важном.
— Ты знаешь, после того дефолта в девяносто восьмом многие попадали, — рассказывал он однажды, разливая чай из фарфорового чайника. — Я тоже чуть не прогорел, но держался. Главное — не терять голову, когда всё валится.
продолжение