первая часть
Нина прошептала:
— Что будем делать?
Игорь посмотрел в окно. За окном темнота, но небо на востоке светлело. Скоро рассвет.
— Утром идём в посёлок. Все вместе. Вызовем полицию. Пусть ищут этих двоих. Арестовывают.
Нина кивнула, прижала медвежонка к груди.
— А если по дороге встретим их?
— Боятся. Сигнал видели, патруль может приехать. Сейчас прячутся в лесу, зализывают раны.
Она кивнула снова, поверила — расслабилась слегка, плечи опустились. Сидели втроём: Игорь, Нина, медвежонок. У тёплой печки, в тишине, без опасности. Впервые за много дней Игорь почувствовал: справимся. Вместе.
Спали урывками. Час — поспят, проснутся, прислушаются. Ещё час. Медвежонок дремал чутко у печки: каждый шорох снаружи — поднимал голову, прислушивался, скулил тихо.
Рассвет двадцатого мая наступал медленно, неохотно. Небо окрашивалось розовым, золотым. Первые лучи пробивались сквозь окно, ложились на пол тёплыми полосами — обещая новый день.
Утро, семь часов. Игорь проверял ружьё, вставлял патроны осторожно. Левое плечо ныло с каждым движением — рана свежая, бинты пропитались кровью за ночь. Терпимо. Пережить можно.
Нина собирала узелок: хлеб, сало, термос с чаем. Медвежонок пищал в рюкзаке недовольно — не любил замкнутости. Скоро затих, свернулся клубочком.
Сорок километров до Сосновки. Целый день пути. Вышли около восьми. Шли медленно: Игорь впереди, ружьё наготове, палец у спускового крючка. Нина следом, рюкзак с медвежонком на спине.
Плечо болело дико — каждый шаг отдавался пульсацией, но Игорь не показывал. Останавливались часто: отдыхали на поваленных стволах, пили воду из ручьёв — холодную, обжигающую зубы. Игорь помогал Нине переходить ручьи, подавал руку на подъёмах, придерживал, когда оступалась на мокрых камнях.
Она не отказывалась — брала руку, благодарила взглядом, без слов. Близость чувствовалась между ними. Не та, что требует слов, клятв, обещаний. Та, что просто есть — рядом, неотделима.
На десятом километре Игорь остановился. Подождите минуту. Свернул с тропы, пошёл через кусты. Нина осталась на дороге, смотрела вопросительно, но не спрашивала. Игорь вышел на ту самую поляну, где три дня назад нашёл медведицу. Её уже не было. Природа забрала свое быстро и без церемоний.
Волки, вороны, лисы растащили по кускам. Осталось только тёмное пятно на траве, примятая земля, несколько клочков рыжей шерсти на ветке. Игорь стоял молча, смотрел на это место, потом тихо, почти шепотом. Твой малыш жив, я обещаю, его никто не обидит. Он будет в безопасности, вырастет сильным, я слово даю. Постоял ещё минуту, потом развернулся, повернулся к Нине.
Она смотрела на него понимающе, спросила тихо.
- Она была хорошей матерью?
- Да, была.
Медвежонок в рюкзаке тихо пискнул, будто тоже понял, будто попрощался с той, кого не помнил, но чувствовал на уровне крови.
- Пошли дальше.
К вечеру дошли до Сосновки, около шести. Посёлок небольшой, два десятка домов, магазин с выцветшей вывеской, почта, участок полиции, одноэтажные здания с обупившейся краской.
Игорь сразу пошёл в участок. Дежурный, молодой парень лет двадцати пяти, со следами недавнего сна на лице, поднялся, увидев его.
- Крутов, что случилось?
Игорь рассказал всё — браконьеры, убитая медведица с белым пятном на груди, капканы, угрозы, ночная атака, поджог сарая. Описал Глеба и Федю, внешность, одежду, оружие.
Показал на карте, где их лагерь, заброшенная избушка в полутора километрах от кордона, у старого ручья. Дежурный записывал, кивал, потом позвонил начальству. Через полчаса приехал майор Рябинин, 52 года, опытный, видавший виды. Лицо обветренное, глаза усталые, но живые.
- Крутов, серьёзно, говоришь? Нападали? Стреляли?
- Серьёзно, вот рана.
Игорь показал плечо. Бинты пропитались кровью насквозь, тёмно-бурые пятна проступали. Рябинин присвистнул.
- А подкрепление с южного участка так и не дошло до тебя. Связь с кордоном пропала. Думали, помехи атмосферные. Решили, что сам выйдешь на связь, когда сможешь.
- Рации сломали. Не смог.
- Ясно. Ладно, выезжаем. Сейчас покажешь, где лагерь.
Игорь кивнул.
- Только Нину Фёдоровну в безопасное место. И медвежонка.
- Оставим в участке, тут безопасно, никто не достанет.
Полиция выехала в тот же вечер. Четверо. Рябинин, двое оперативников в камуфляже и Игорь. Ехали на УАЗе полтора часа по разбитой дороге, потом пешком через лес. Вышли к избушке тихо, окружили. По команде, профессионально. У костра сидели двое, Глеб и Федя.
Пили из фляги, самогон, судя по запаху. Курили, разговаривали в полголоса. Рябинин выскочил сзади из за дерева, вкрикнул.
- Полиция! Руки вверх! Не двигаться!
Федя вскочил, поднял руки сразу. Лицо белое, как мел, губы дрожали. Глеб попытался схватить карабин, лежавший у ног. Оперативник опередил, подбежал, ударил прикладом по рукам. Глеб взвыл, упал на колени, зажимая пальцы.
Связали обоих наручниками. Обыскали избушку. Три карабина, коробки с патронами, капканы новые заводские, документы, переписка с покупателем из Красноярска, который предлагал 200 тысяч за живого медвежонка. Чем младше, тем дороже. Допрос прямо на месте. Федя плакал. Голос срывался.
- У меня жена, дочь Лизка, 8 лет. Я не хотел, Глеб заставил. Я не хотел убивать, честное слово, я только помогал.
Глеб молчал, смотрел волком из-под нависших бровей. Понимал, третий раз попался. Срок будет большой, лет семь, может больше. Дело возбудили сразу. Незаконная охота, торговля животными, угроза убийствам, покушение на жизнь егеря, незаконное хранение оружия, вымогательство. Суд прошёл в июне 2024 года. Глебу дали семь лет колонии общего режима.
Феде три года условно. Сотрудничал со следствием, раскаялся. Показал весь механизм работы. 21 мая, утро. Участок полиции. В участок пришёл инспектор Суханов из Росприроднадзора. — худой, в очках с толстыми линзами, с папкой документов под мышкой. Говорил сухо по-чиновничьи.
- Я по поводу медвежонка, где он?
Нина сидела на лавке окна, медвежонок-то на руках. Побледнела, прижала малыша к груди инстинктивно.
- Здесь, со мной.
Суханов открыл папку, посмотрел бумаги поверх очков.
- Медвежонка заберём в питомник. В Красноярске есть специализированный центр для реабилитации диких животных. Дикие животные не могут содержаться частными лицами без лицензии. Закон.
Нина замерла.
Лицо побелело до синевы на губах. Инстинктивно прижала медвежонка к себе ещё крепче.
- Нет.
Голос сорвался на полушёпот.
- Вы не понимаете, он не выживет в клетке, он привык ко мне, я его мать.
Суханов посмотрел холодно, бесстрастно поверх очков.
- Вы не его мать, это дикое животное.
Нина поднялась. Слёзы хлынули, но она не утирала их.
Голос стал громче, задрожал от ярости и отчаяния.
- Я мать! Я кормила его, когда он умирал. Я не спала ночами, грела его у печки. Я защищала его от браконьеров, от волков. Он мой сын!
Медвежонок заскулил, почувствовал её страх, жался к ней всем телом. Нина плакала, почти кричала. Впервые за четыре года после смерти Павла в её голосе была такая сила.
- Вы его не заберёте, я не отдам, слышите, не отдам.
Игорь шагнул вперёд, встал рядом с Ниной. Спокойно, тихо, но так, что Суханов невольно отступил на шаг назад.
- Вы его не заберёте.
Суханов нахмурился.
- Но закон…
- Я егерь заповедника, 19 лет стажа. Беру на себя ответственность. Оформлю временную опеку, подам все документы, всё по закону. Но медвежонка вы не заберёте.
Игорь обнял Нину за плечи. Неловко, по-мужски, одной рукой, вторая болела. Она не отстранилась, прижалась ближе, уткнувшись лицом в медвежонка. Они стояли так несколько минут, молча, втроём, единым целым. Сухонос смотрел, потом медленно кивнул.
- Хорошо, оформляйте документы. Временная опека, максимум месяц. Потом придёт комиссия, проверит условия содержания. Если всё соответствует требованиям, продлим.
Ушёл, закрыв дверь с глухим стуком. Июнь 2024 года. Оформление. Игорь связался с зоозащитниками-ветеринарами из краевого центра. Объяснил ситуацию. Медвежонок-сирота. Мать убита браконьерами. Выхаживает частное лицо. Нужна помощь с документами, с оформлением. Они приехали через два дня. Проверили условия.
Дом Нины, участок, наличие молока, опыт с животными. Осмотрели медвежонка — здоровый, упитанный, активный, шерсть блестит. Главное, привязан к Нине неразрывно. Ходил за ней по пятам, не отходил ни на шаг. Скулил жалобно, если она уходила хоть на минуту. Ветеринар, женщина лет 50, с добрыми глазами, сказала. В питомнике он погибнет. Отрыв от матери в таком возрасте — стресс смертельный, медвежата умирают от тоски, а здесь идеальные условия лучше не придумаешь.
Оформили временную опеку через две недели бюрократической волокиты, потом постоянную с лицензией в августе после трех проверок. Условия были строгие. Ветеринарный контроль раз в месяц. Построить вольер просторный с укрытием от непогоды. Запрет на публичную демонстрацию.
Не показывать посторонним не зарабатывать на показах. Июль-август. Игорь и Нина строили вольер вместе. Четыре на шесть метров, с деревом внутри для лазания, логовом из бревен, навесом от дождя. Крепкий, надёжный, с любовью. Медвежонок. Топтышка, как назвала его Нина в один тёплый вечер. Сидел рядом, смотрел, как они работают. Играл с щепками, пытался помогать, путался под ногами, таскал маленькие ветки в зубах.
Они смеялись, глядя на него. Сентябрь. Игорь переехал жить к Нине. Официально, чтобы помогать с медвежонком, следить за его развитием.
На самом деле, потому что не мог больше без них. Не хотел просыпаться один. Не хотел возвращаться в пустой дом, где эхо шагов гулкое и мёртвое. Кордон опустел, зарастал травой. Декабрь 2024.
Первый снег. Игорь стоял во дворе, смотрел на Топтышку в вольере. Медведь вырос. Сорок килограммов здорового мяса и мышц. Шерсть густая, блестящая. Играл с бревном, катал его лапами, рычал довольно. Низко, утробно. Дверь скрипнула. Нина вышла с ведром яблок. Топтышка, иди кушать! Медведь бросил бревно, подбежал к сетке вольера.
Нина протянула яблоко. Топтышка взял аккуратно зубами, съел с хрустом, попросил ещё, толкнул морду в сетку. Нина рассмеялась, погладила его через ячейки. Топтышка обняла её лапами насколько мог, прижался мордой к её руке. Она гладила его, шептала что-то ласковое, тёплое. Игорь смотрел на Нину, она изменилась до неузнаваемости. Похудела она 10 килограммов, помолодела лет на 15.
В глазах жизнь, яркая, настоящая, не та тусклая искра, что была после смерти Павла. Волосы покрасила, русые теперь, не седые. Одевалась ярче, не чёрные платки вдовьи, а цветные с узорами. Пела песни, когда готовила у печки. Топтышка в спячку не впал. Домашний, сытый, в тепле живёт. Дикие медведи уже спали в берлогах, а он бодрствовал, играл, ел.
Ветеринар сказал тогда осенью, так и будет всю жизнь. Домашние медведи не засыпают зимой. Нина теперь помогала Игорю на кордоне дважды в неделю. Учёты животных делали вместе, записывали следы и отмечали на картах. Топтышка иногда ходил с ними на поводке, пока был ещё не слишком велик и силён. Местные жители удивлялись, показывали пальцем.
- Смотри, Нина Фёдоровна с медведем гуляет.
Нина смеялась в ответ.
- Не с медведем, с сыном.
Зашли в дом втроём. Топтышка ходил свободно днём, вольер открывали. Медведь лёг у печки на своё одеяло, вздохнул довольно, глубоко, устало. Нина резала пирог с брусникой, наливала чай в жестяные кружки. За окном снег падал тихо, большими хлопьями, как пух из распоротой подушки. Тайга белела, укрывалась на зиму толстым одеялом.
Внутри было тепло. Печка горела, трещала сухими дровами. Чайник свистел на огне. Пирог пах сладко, вкусно. Корица, брусника, топлёное масло. Нина тихонько напевала себе под нос старую песню. Топтышка посапывала у печки, видел сны, лапы подрагивали, будто бежал за кем-то. Сели за стол напротив друг друга, пили чай молча. Но молчание было тёплое, уютное, правильное, когда слова не нужны.
Нина посмотрела на Игоря тихо с благодарностью в глазах.
- Игорь, спасибо тебе за всё. Ты вернул мне жизнь.
Игорь покачал головой.
- Это ты мне вернула. Я просто не понимал, что умирал. Медленно, день за днём, год за годом.
Нина улыбнулась. Слёзы блестели на глазах, но счастливые, светлые.
- А теперь мы живём. Все трое.
Игорь кивнул.
- Семья.
Нина повторила шёпотом, с теплом, которого не было в её голосе четыре года. Семья. Топтышка захрапел у печки. Негромко, уютно. За окном снег падал тихо, укрывая мир. Внутри было тепло, как в детстве, когда всё ещё было впереди и всё ещё было возможно.
Нина улыбнулась через стол. Игорь улыбнулся в ответ. Слова были не нужны. Игорь смотрел в окно и думал.
Девятнадцать лет я искал покоя в тайге. Думал, она даст мне то, что нужно. Забвение, тишину, избавление от боли. Прятался от людей, от их предательства, от страха снова открыться и снова потерять. Но покой дают не деревья, не тишина, не одиночество.
Покой дают те, кто рядом. Те, ради кого стоит просыпаться. Те, кого боишься потерять, но больше не боишься любить. Тайга не дала мне покой. Они дали мне дом. Три существа за столом. Егерь с израненной душой, вдова с разбитым сердцем, медвежонок-сирота. Нет. Семья. Они пили чай.
Топтышка тихо храпел у печки. За окном падал снег. Тихо, мягко, бесконечно. И в этом доме, затерянном в тайге, наконец-то поселилось то, чего не было так долго. Счастье.
В Телеграмм-канале вас ждут не менее интересные истории