В квартире пахло валерьянкой и немного — подгоревшим молоком. Убежало утром, пока я засмотрелась на птиц за окном. Теперь этот запах, сладковато-горький, въелся в занавески, в мои волосы, в сам воздух. Я поправила халат, затянула пояс потуже. Халат был старый, махровый, когда-то ярко-синий, теперь же цвета осеннего неба перед дождем. На рукаве торчала нитка, и я потянула её, но она не оборвалась, а лишь стянула ткань в гармошку. Оставила как есть.
Сегодня должна приехать Лена. Дочь.
Я посмотрела на часы — старые, настенные, с кукушкой, которая давно онемела. Стрелки показывали половину двенадцатого. Она обещала к одиннадцати. Опаздывает. Как всегда, впрочем. У неё дела, работа, важные встречи. А у меня что? У меня только ожидание и тишина, которая звенит в ушах, если не включить радио.
На столе стояла вазочка с печеньем. «Юбилейное», по акции. Я купила две пачки, выложила горкой. Рядом — чашки из сервиза «Мадонна», который достаю только по праздникам или когда приезжает она. Золотая каемка на одной чашке стерлась, и я повернула её этой стороной к стене, чтобы не бросалось в глаза. Чайник на плите тихо шипел, готовясь закипеть. Я специально не выключала газ, держала на минимальном огне, чтобы кипяток был готов в любую секунду.
В прихожей раздался резкий звонок. Я вздрогнула, сердце привычно ёкнуло и затрепыхалось где-то у горла. Поспешила открывать, шаркая войлочными тапками по линолеуму. Замок заедал, пришлось навалиться плечом на дверь, чтобы провернуть ключ.
— Мам, ну сколько можно возиться? Я же звонила, что поднимаюсь! — Лена ворвалась в квартиру вихрем дорогих духов, холода и раздражения.
Она была красивая. В бежевом пальто, расстегнутом, несмотря на ноябрьский ветер, в кожаных ботильонах на высоком каблуке. Волосы уложены идеально, волосок к волоску, не то что мои седые патлы, собранные в жидкий пучок на затылке. Она бросила сумку на тумбочку, едва не сбив пузырек с корвалолом, который я забыла убрать.
— Здравствуй, доченька, — я потянулась поцеловать её в щеку, но она уже отвернулась, стягивая сапоги.
— Привет, мам. Есть что попить? Умираю от жажды, в пробке простояла сорок минут, какой-то идиот аварию устроил на мосту.
Я засуетилась, семеня на кухню. Руки немного дрожали — то ли от радости, то ли от волнения. Она так редко приезжает. Раз в месяц, а то и реже. Всё занята.
— Чайник горячий, сейчас, сейчас, — бормотала я, доставая заварку. — Я тебе с бергамотом заварю, ты же любишь?
— Любила, мам. Лет десять назад. Сейчас я пью зеленый. У тебя есть зеленый?
— Есть, есть, — я полезла в шкафчик, гремя жестяными банками. Где-то был, соседка угощала в прошлом году. Нашла помятую пачку, выдохнула.
Мы сели за стол. Лена брезгливо смахнула несуществующую крошку с клеенки, положила на стол телефон экраном вверх. Он постоянно вспыхивал уведомлениями, но она не смотрела. Взяла печенье, повертела в руках, положила обратно.
— Ты похудела, — сказала я, разглядывая её лицо. Под глазами тени, губы сжаты в тонкую линию. — Кушаешь плохо?
— Мам, не начинай. Я на интервальном голодании. И работы валом. Ипотеку никто не отменял.
Слово «ипотека» повисло в воздухе тяжелым камнем. Я знала, что мы к этому придем. Я чувствовала это еще с того момента, как она позвонила вчера вечером голосом, полным деланой бодрости.
— Как там... Виталик? — спросила я, стараясь оттянуть момент. Виталик — её муж. Я его побаивалась. Громкий, резкий, всегда знающий, как надо жить, но почему-то живущий на съемной квартире в сорок лет.
— Виталик нормально. Работу ищет новую. На старой начальник самодур, не ценил его совсем. Зарплату урезали, пришлось уйти. Сейчас вот... в поиске.
Я кивнула, опуская глаза в чашку. Чай был слишком темным, перезаварила. В поиске он уже полгода. А Лена тянет всё на себе. Мне стало жалко её до боли в груди, до щемления. Моя девочка, моя кровиночка, уставшая, загнанная.
— Мам, — она отставила чашку. Звук фарфора о блюдце прозвучал как выстрел. — Я собственно зачем приехала. У нас вариант появился. Квартира. Трешка, в новом доме, но по цене вторички. Срочная продажа, люди уезжают за границу. Вид из окна — закачаешься. И кухня... Мам, там кухня пятнадцать метров. Представляешь?
Я представила. Пятнадцать метров. Как вся моя комната. И коридор в придачу.
— Хорошо, наверное, — тихо сказала я.
— Не то слово. Это шанс, мам. Другого такого не будет. Мы посчитали, если сейчас внести первый взнос побольше, то платеж будет подъемный. Даже с одной моей зарплатой потянем, пока Виталик устраивается.
Она замолчала, глядя на меня выжидающе. Я чувствовала этот взгляд кожей, чувствовала, как он давит на плечи, заставляя сутулиться еще сильнее. Я взяла ложечку и начала мешать чай, хотя сахара там не было. Дзынь-дзынь-дзынь. Звук был тонкий, раздражающий.
— Мам, перестань звенеть, пожалуйста, — поморщилась Лена. — Ты меня слышишь?
— Слышу, Леночка.
— Нам не хватает. Немного. Полтора миллиона. Ну, может, миллион семьсот.
Я замерла. Ложечка застыла в чашке.
— У нас есть накопления, но этого мало, — продолжала она быстрее, чувствуя мое молчание. — Банк одобрит, если взнос будет пятьдесят процентов. Мам, я знаю, у тебя есть. Ты же продала дачу три года назад. И бабушкину квартиру в области. И пенсию ты не тратишь почти. Я же вижу, как ты живешь.
Да, она видела. Она видела протертую клеенку, старый халат, печенье по акции. Она видела, что я не покупаю себе ничего, кроме хлеба, молока и лекарств.
— Лена, — голос мой дрогнул, стал сиплым. Я откашлялась. — Эти деньги... Они на вкладе. Срок еще не вышел.
— Ой, да ладно! Потеряешь проценты — ерунда. Мы тебе потом вернем. С инфляцией пересчитаем, если хочешь. Мам, это же квартира! Своя! Не чужому дяде платить.
Я посмотрела на свои руки. Кожа на них была сухая, пергаментная, в пигментных пятнах. Вены вздулись синими узлами. Эти руки стирали пеленки в ледяной воде, когда у нас отключили горячую в девяностых. Эти руки таскали сумки с картошкой, чтобы прокормить Лену, когда отец ушел. Эти руки работали на заводе в две смены.
— Лена, я не могу дать тебе эти деньги.
Тишина стала вязкой, плотной. Слышно было, как за холодильником шуршит мышь или таракан, хотя я морила их на прошлой неделе. Лена смотрела на меня, не моргая. Её красивые брови поползли вверх.
— В смысле — не можешь? — переспросила она тихо, но в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в крике. — Ты не поняла? Нам не хватает. Это вопрос будущего. Мы с Виталиком хотим ребенка, но куда? В съемную однушку?
— Я все понимаю, дочка. Но я не могу. Это... это моя «подушка». Моя старость.
— Твоя старость? — она усмехнулась, коротко и зло. — Мам, тебе семьдесят. У тебя есть пенсия. У тебя есть эта квартира. Зачем тебе полтора миллиона? В гроб с собой положишь? Солить их будешь?
Меня обожгло. Внутри все сжалось. Как объяснить ей? Как объяснить этот липкий, животный страх, который накрывает меня каждую ночь? Страх, что завтра я проснусь, а у меня инсульт. И нужна сиделка. Нужны дорогие лекарства, которые не дают бесплатно. Нужна операция на глазах — катаракта уже застилает правый глаз мутной пеленой, врач сказал, квоту ждать два года, а платно можно хоть завтра. А зубы? Весь рот надо переделывать, протезы натирают так, что я есть не могу, только размачиваю хлеб в чае, когда никто не видит.
— Мне нужно на лечение, Лена. Глаза... Зубы... И мало ли что. Я не хочу быть обузой. Если я слягу, кто за мной ухаживать будет? Ты?
Она дернулась, как от пощечины.
— Ах, вот ты как заговорила! То есть ты мне не доверяешь? Думаешь, я мать родную брошу? Я же тебе сказала — мы вернем! Виталик устроится, и будем отдавать потихоньку.
— «Потихоньку»... — эхом повторила я. — Лена, Виталик не работает полгода. Вы живете от зарплаты до зарплаты. Если я отдам эти деньги, я останусь голая. Совсем. Я буду зависеть от вас за каждую таблетку. Я буду просить у вас на новые тапки. Я так не смогу.
Лена вскочила. Стул с противным скрежетом отъехал назад, ударившись о холодильник. Лицо её пошло красными пятнами.
— Господи, мама! Ну почему ты такая жадная?! — крикнула она, и этот крик ударил меня по ушам, зазвенел в голове. — Я не узнаю тебя! Ты же всегда всё для меня делала! А теперь? Сидишь на мешке с золотом, как Кощей, трясешься над своими бумажками, а родная дочь должна по углам мыкаться?!
— Я не жадная, Лена... — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Я просто боюсь. Мне страшно остаться ни с чем.
— Страшно ей! — она всплеснула руками, задев люстру. Лампочка качнулась, тени метнулись по кухне. — А мне не страшно? Мне тридцать пять лет! У меня ни кола, ни двора! А ты... У тебя две квартиры проданы! Дача! Куда ты это дела? На похороны копишь? Так я тебя и так похороню, не беспокойся, в общую яму не кину!
Эти слова — про похороны, про яму — они были как удары хлыстом. Я вжалась в стул, пытаясь стать меньше, незаметнее. Халат показался мне вдруг таким убогим, таким жалким. И сама я — старая, с редкими волосами, с трясущимися руками.
— Не кричи, пожалуйста. Соседи услышат.
— Да плевать мне на соседей! — она схватила сумку. — Пусть знают, какая у них тут миллионерша подпольная живет. Жадина! Эгоистка! Всю жизнь только о себе думала!
Это было неправдой. Всю жизнь я думала о ней. Я не вышла замуж второй раз, чтобы отчим её не обидел. Я ходила в штопаных колготках, чтобы купить ей модные джинсы в школе. Я оплатила её институт, продав гараж отца. Я отдала ей всё, что у меня было — мою молодость, мои силы, мое здоровье. И теперь, когда осталось только немного денег на то, чтобы дожить достойно, не унижаясь, она называет меня эгоисткой.
— Лена, сядь. Давай поговорим спокойно. Я могу дать вам двести тысяч. Это всё, что я могу снять без страха.
— Подавись своими двумястами тысячами! — она уже была в прихожей, я слышала, как она яростно вколачивает ноги в сапоги. — Мне нужен первый взнос, а не подачка на мороженое! Всё, мам. Я поняла. Деньги тебе дороже дочери. Живи с ними. Обнимайся с ними. Пусть они тебе стакан воды принесут!
— Лена, постой! — я попыталась встать, но ноги не слушались, были как ватные. Я ухватилась за край стола. — Не уходи так. Лена!
Грохнула входная дверь. Штукатурка с потолка в прихожей, наверное, снова посыпалась — там был старый кусок, который держался на честном слове. Я услышала, как цокают её каблуки по лестнице — быстро, зло, убегая прочь. Потом хлопнула дверь подъезда.
И наступила тишина.
Я осталась сидеть на кухне. Чайник на плите начал остывать, больше не шипел. Солнце скрылось за тучей, и на кухне стало серо и уныло. Я посмотрела на чашку Лены. Она так и не сделала ни глотка. Зеленый чай, который я искала по шкафам, теперь стоял мутной жижей.
Сердце колотилось где-то в горле, неровно, с перебоями. Я потянулась к корвалолу, но рука дрожала так сильно, что я не смогла открутить крышку. Уронила пузырек. Он покатился по столу, стукнулся о сахарницу и замер.
«Жадная». Слово висело в воздухе, смешиваясь с запахом валерьянки. Я оглядела свою кухню. Старый холодильник «Саратов», который тарахтит как трактор. Плита с желтыми подтеками эмали, которые не отмываются никакой химией. Окно с рассохшейся рамой, из которой дует каждую зиму, и приходится заклеивать щели бумажными полосками, смоченными в мыле. Разве жадные так живут?
Я встала, держась за стену, и подошла к серванту в комнате. Там, под стопкой постельного белья, лежала сберкнижка и договор с банком. Я достала их. Тонкие листки бумаги. Цифры. Миллион восемьсот тысяч. Деньги от продажи бабушкиной «хрущевки» и дачи, которую я любила больше всего на свете, где знала каждый куст смородины. Я продала её, потому что уже не было сил копать грядки, а Лена ездить туда не хотела.
Я провела рукой по бумаге. Это не просто цифры. Это мои новые хрусталики для глаз, чтобы видеть мир, а не туман. Это качественные зубные протезы, чтобы жевать яблоко, а не тереть его на терке. Это курс капельниц для сосудов два раза в год. Это возможность нанять женщину, которая будет мыть полы, когда я не смогу согнуться.
Это моя свобода. Моя независимость от злого Виталика и уставшей Лены.
Если я отдам их сейчас — я перестану существовать как личность. Я стану просто старым, больным телом, которое занимает место на диване и требует еды. И каждый раз, прося у дочери на лекарство, я буду видеть в её глазах немой упрек: «Опять? Мы же ипотеку платим».
Я вернулась на кухню. Взяла чашку с остывшим чаем дочери и вылила его в раковину. Темная струя исчезла в сливе. Вымыла чашку губкой, тщательно, до скрипа, вытерла полотенцем и поставила обратно в сервант, золотой каемкой к стене.
Печенье «Юбилейное» ссыпала обратно в пачку. Зачем мне столько? Засохнет.
Подошла к окну. Во дворе было пусто. Ветер гонял по асфальту жухлые листья и старый полиэтиленовый пакет. Лены уже не было видно. Она уехала в свою жизнь, где есть важные встречи, пробки, интервальное голодание и мечты о пятнадцатиметровой кухне.
А я осталась в своей.
Я села обратно на стул, положила руки на клеенку. Пальцы нащупали дырочку на ткани, и я машинально начала её ковырять, расширяя. Потом одернула себя.
Надо бы все-таки купить новую клеенку. С лимонами. Она стоит двести рублей. Я могу себе это позволить. Я ведь не жадная. Я просто хочу дожить свой век человеком.
В квартире было тихо. Только часы тикали: так-так, так-так. Время шло. И мне показалось, что в этом тиканье я слышу шаги своей старости, которая пришла, села в углу и смотрит на меня выжидающе. Ну что ж, проходи. Садись. Чай будешь? У меня есть. Свой. Ни у кого не просила.