Андрею было сорок три года, и он думал, что жизнь его кончилась.
Нет, он был жив и даже относительно здоров. Жизнь кончилась в том смысле, в каком кончается фильм, когда в зале зажигают свет и все встают. И ты понимаешь, что сидишь один, пора уходить, а идти некуда.
Жена Лариса сказала ему:
- Андрей, я больше так не могу.
Она произнесла это так, будто сообщала о погоде или о том, что в магазине закончился хлеб. Двадцать лет брака уместились в четыре слова.
Квартира, в которой они прожили эти двадцать лет, принадлежала Ларисиным родителям. Андрей въехал туда молодым, влюбленным, с одним чемоданом. Уехал с тем же чемоданом, только теперь немолодым и глубоко разочарованным.
На работе тоже вышло некрасиво. Стройка встала, инвестор исчез, зарплату задерживали на четыре месяца. Потом пришли какие-то молодые люди в хороших костюмах и сказали, что все свободны. Слово «свободны» прозвучало издевательски.
Свобода - это когда есть из чего выбирать. А когда выбирать не из чего, это не свобода, это пустота.
Андрей сидел в съемной комнате, восемнадцать квадратных метров с видом на помойку, и листал объявления о банкротных торгах. Это был особый жанр литературы, краткий и безжалостный.
«Лот № 47. Нежилое помещение. Калужская область, поселок Сосновка. Площадь 86 кв. м. Начальная цена - 180 000 руб.»
«Сосновка» - он прочитал название два раза. Что-то зашевелилось в памяти. Мать когда-то упоминала это название, давно, еще в детстве. Он спросил тогда:
- Мам, откуда я взялся?
Он имел в виду что-то философское, детское, а мать ответила странно:
- Из Сосновки.
Засмеялась и перевела разговор.
Мать умерла семь лет назад, отца Андрей не знал. В этой графе в свидетельстве о рождении стоял прочерк.
Сто восемьдесят тысяч. У него было двести три, и это были последние деньги, которые он выбил через суд после увольнения. Плюс то, что Лариса сунула ему при расставании со словами: «Возьми. Тебе нужнее». И он взял.
Гордость - это роскошь, которую могут позволить себе только люди с недвижимостью.
Поселок Сосновка оказался именно таким, каким должен быть поселок с таким названием: сосны, тишина, десять жилых домов и двадцать заброшенных. Русская деревня в своем естественном состоянии, между жизнью и смертью.
Мастерская стояла на отшибе, у самого леса. Бревенчатый дом с провалившейся крышей, заколоченными окнами и табличкой, на которой еще можно было разобрать: «Столярная мастерская. Мебель на заказ». Буквы выцвели, но не исчезли.
Андрей открыл дверь, она поддалась удивительно легко, будто ждала, и вошел внутрь. Пахнуло деревом, пылью и чем-то еще. Чем-то живым.
Он услышал звук раньше, чем увидел источник. Тихое, жалобное поскуливание из угла. Там за перевернутым верстаком лежала собака. Дворняга неопределенной породы, рыжая с белыми пятнами, с разодранным боком и глазами, в которых была собачья мудрость, какая бывает только у тех, кто много страдал.
Собака посмотрела на Андрея, но не залаяла, не зарычала. Просто посмотрела и вздохнула. Так, будто хотела сказать: «Ну вот. Еще один».
- Ничего себе, - сказал Андрей вслух и удивился своему голосу, он не разговаривал вслух уже несколько дней. - Ты как сюда попала?
По взгляду собаки стали понятно, что история эта длинная и грустная.
Зинаида Петровна жила в соседнем доме с резными наличниками и геранью на окнах. Такими цветами в деревне украшали окна либо пожилые женщины, либо те, кто не сдался. Зинаида Петровна относилась к обеим категориям.
Ей было шестьдесят восемь, и она была из тех женщин, про которых говорят «крепкая». Не худая, не толстая, именно крепкая. Сорок лет она проработала ветеринарным фельдшером и повидала все, тяжелые отелы, собачью чуму, человеческую глупость. Последнее - чаще всего.
Она пришла сама, без приглашения, когда увидела свет в окнах мастерской. Принесла банку щей.
- Значит, купил, - сказала она.
И оглядела Андрея с ног до головы взглядом, каким деревенские женщины оглядывают городских мужчин. С жалостью, любопытством и легким презрением.
- А собаку где взял?
- Здесь нашел, - сказал Андрей. - В углу лежала.
Зинаида Петровна осмотрела рану профессионально и быстро. Достала из кармана какой-то пузырек. Андрей успел заметить надпись «Для ветеринарного применения». И принялась обрабатывать.
- Жить будет, - сообщила она тоном, не допускающим возражений. - Через неделю бегать станет. А ты, значит, прораб. Или был прорабом.
Это был не вопрос, а констатация. Деревенские люди умеют определять профессию по рукам.
- Был, - согласился Андрей.
- Был? - повторила Зинаида Петровна. - А теперь что?
Андрей пожал плечами. Он и сам хотел бы это знать.
Про Василия Зинаида рассказала в тот же вечер, пока Андрей ел ее щи. Василий Степанович Кротов был столяром, хорошим столяром. По словам Зинаиды - лучшим в области. Хотя, возможно, это было преувеличением, простительным для соседки. Он делал мебель, какую теперь не делают, крепкую, на века.
Шкафы, в которых хранились три поколения одежды. Столы, за которыми праздновали свадьбы и делали поминки. Стулья, которые не скрипели.
Жена Василия умерла, детей бог дал двоих - сына и дочь. Дети выросли и уехали в город, как уезжают все дети из всех деревень. Василий остался один и продолжал работать.
А потом случился ин???сульт.
- Его нашли прямо тут, в мастерской, - сказала Зинаида. - Я нашла. Зашла молока занести, а он лежит. Рука правая не работает, говорит плохо. Ну вызвала скорую, его увезли.
- А дальше? - спросил Андрей.
- А дальше дети приехали, - продолжала Зинаида. - Дочка Вера и сын Олег. Посмотрели на него, на дом, друг на друга. Посовещались. И сдали его в интернат для престарелых. А мастерскую выставили на торги. Долги у них, что ли, были, я не знаю. Не мое дело.
Она помолчала, потом добавила, глядя в угол:
- Он хороший человек. Добрый. Одинокий очень. Была у него когда-то женщина любимая, давно еще, до жены. Потом уехала. Он про нее не рассказывал, но я видела фотографию, всю жизнь хранил.
***
Эту фотографию Андрей нашел через неделю.
Он разбирал завалы в мастерской, старые доски, инструменты, стружку, журналы и наткнулся на деревянную шкатулку. Она была сделана красиво, с резьбой на крышке. Внутри лежало несколько писем с выцветшими чернилами, засушенный цветок и фотография.
На фотографии был молодой мужчина, темноволосый, с широкими плечами. Рядом с ним стояла женщина.
Андрей затаил дыхание, это была его мать.
Молодая, лет двадцати пяти, с косой через плечо и в платье с мелкими цветочками. Она смотрела не в объектив, а на мужчину рядом. Смотрела так, как смотрят только на тех, кого любят.
На обороте было написано: «Вася и Лена. Лето 1981». Андрей родился в феврале 1982 года.
Собаку он назвал Найдой. Она поправлялась быстро, как и обещала Зинаида. Уже через пять дней ходила, через десять бегала, через две недели не отходила от Андрея ни на шаг.
Собачья преданность - странная штука. Она не спрашивает, достоин ли ты ее. Не требует доказательств. Человеческая любовь устроена сложнее, она хочет гарантий, расписок, страховок.
И все равно кончается.
Андрей думал об этом, пока чинил крышу. Он вбивал гвозди, укладывал рубероид и думал о матери, которая никогда не рассказывала, почему она уехала из Сосновки, почему никогда туда больше не вернулась.
Зинаида приходила каждый день, приносила еду, советы и новости. Новости были одинаковые: Петровы купили корову, у Сидоровых протекла крыша, в райцентре открыли новый магазин. Однажды Андрей рассказал ей про мать.
- Ты бы съездил к Василию, - сказала Зинаида, когда Андрей молча хлебал ее борщ. - В интернат.
Андрей поднял глаза.
- Зачем?
- Затем, - она посмотрела на него тяжело, с выражением лица человека, который знает больше, чем говорит. - Ты же видел фотографию, сложить же можешь?
Интернат для престарелых находился в сорока километрах от Сосновки. Андрей добирался на автобусе, который дребезжал так, будто вот-вот развалится на части. Здание оказалось прочнее, чем думалось, типовое семидесятых годов, выкрашенное в желтый цвет, с облупившейся штукатуркой и цветами на клумбах.
Василий Степанович сидел в кресле у окна. Правая рука лежала на колене неподвижная, левой он листал какой-то журнал, медленно, без интереса. Ему было семьдесят девять лет, но выглядел он еще старше.
- Здравствуйте, - сказал Андрей, и голос его дрогнул.
Старик поднял глаза. Они были карие, ясные, живые.
- Здравствуй. Ты кто?
- Я... - Андрей запнулся.
Как сказать? Как объяснить?
- Я купил вашу мастерскую в Сосновке.
Василий Степанович посмотрел на него молча, потом изменился в лице.
- Сядь, - сказал он. - Расскажи как там сейчас..
Андрей сел и неожиданно для себя вывалил все , рассказал про работу, про жену, про торги, про собаку, про фотографию в шкатулке. Про мать, которая уехала из Сосновки в конце осени восемьдесят первого и никогда не вернулась. Про прочерк в свидетельстве о рождении. Про свое имя, которое мать выбрала сама, никого не спрашивая.
Старик слушал, не перебивал, только смотрел. На его глаза наворачивались слезы.
- Лена, - сказал он, когда Андрей замолчал. - Елена Михайловна. Она работала в библиотеке в райцентре. Приезжала в Сосновку по средам, привозила книги. Я всегда ждал среды.
Он помолчал.
- А потом она уехала. Сказала - навсегда. Я не понял почему. Думал, я что-то не так сделал. Писал ей, она не отвечала. Я искал ее, но не нашел.
- Она была беременна, - сказал Андрей. - Мной.
Василий Степанович закрыл глаза. Долго молчал, Андрей видел, как дрожит его левая рука.
- Она не сказала, - произнес старик наконец. - Не сказала. Почему не сказала?
На этот вопрос у Андрея не было ответа. У матери был гордый характер, она не любила просить, не любила быть обязанной. Может быть, решила, что справится сама. Может быть, хотела его защитить.
Но от чего? Теперь уже не узнаешь…
- Можно сделать тест ДНК, - сказал Андрей. - Чтобы знать точно.
- Я и так знаю, - ответил Василий Степанович. - Ты похож на нее. Глаза ее.
Он почти улыбнулся.
Тест они все равно сделали, для документов, для восстановления родства. Результат пришел через три недели. «Вероятность отцовства - 99,97%».
Чтобы забрать Василия из интерната, пришлось повоевать. Оказалось, что просто так забрать человека нельзя. Нужны справки, разрешения, согласования. Дети, Вера и Олег, сначала удивились, потом возмутились. Потом, кажется, даже обрадовались, одной проблемой стало меньше, и подписали все, что требовалось.
Андрей привез отца в Сосновку в начале октября. Мастерская встретила их запахом свежей стружки, Андрей уже начал работать, пока ждал.
Найда выбежала навстречу, виляя хвостом. Подошла к старику, обнюхала, лизнула руку.
- Красиво, - сказал Василий Степанович, глядя на мастерскую. - Ты хорошо сделал.
Это было первое, что он сказал за всю дорогу.
Василий Степанович научил Андрея, как правильно держать рубанок. Как выбирать дерево, сосну для каркаса, дуб для столешниц, липу для резьбы. Как распознавать текстуру дерева.
Зинаида приходила все чаще, сначала помогать, потом просто побыть рядом. Она варила супы, штопала носки, ругалась на Найду, которая таскала куски со стола. Ругалась беззлобно, для порядка, и Найда не обижалась.
Однажды вечером Андрей заметил, как Зинаида смотрит на Василия. Смотрит так, как смотрела его мать на той старой фотографии, только теперь оба они были немолодые, с морщинами и болезнями, с грузом прожитых лет.
- Вы давно знакомы? - спросил Андрей.
- Сорок пять лет, - ответила Зинаида. - Он всю жизнь любил Лену, хотя и был женат. Я это знала. Я не лезла.
- А теперь?
Она посмотрела на него прямо, открыто, по-деревенски честно.
- А теперь другое время.
Прошло три года.
Мастерская работала, не богато, не бедно, но работала. Заказы шли, кто-то хотел стол, кто-то - шкаф, кто-то - восстановить бабушкин буфет. Андрей брал все, работал много, уставал, но это была хорошая усталость, честная, как мебель, которую он делал.
Василий Степанович стал говорить больше. Рука правая так и не восстановилась, но левая могла делать почти все. Он больше не работал сам, но смотрел, советовал, иногда ворчал. Зинаида переехала к ним официально. Свадьбы не было, в их возрасте это казалось смешным.
Просто однажды она принесла свои вещи и сказала:
- Все, хватит бегать туда-сюда.
Никто не возражал. А потом появилась Маша.
Маша была учительницей младших классов в райцентре. Тридцать четыре года, разведена, дочка шести лет. Она приехала в Сосновку заказать книжную полку и осталась на чай, потом приехала еще раз посмотреть, как идет работа. Потом еще.
Андрей не сразу понял, что происходит. Он отвык от взглядов, от случайных прикосновений, от смеха без причины. Но Зинаида поняла, и Василий понял.
Даже Найда, кажется, поняла, она всегда особенно радостно виляла хвостом, когда приезжала Маша.
- Женись, - сказал Василий однажды вечером, когда они сидели на крыльце и смотрели на закат. - Не тяни.
- С чего ты взял, что она согласится? - смутился Андрей.
- А ты спроси, - хитро подмигнул Василий.
Андрей спросил, и Маша согласилась.
Ребенок родился следующей весной. Дед плакал, Зинаида тоже плакала. Найда бегала вокруг и лаяла, она не понимала, что происходит, но чувствовала, что происходит что-то важное.
- Я думал, жизнь кончилась, - сказал Андрей отцу как-то вечером. - До приезда сюда. Думал, все, конец.
Василий помолчал. Потом ответил, что жизнь не кончается, она просто меняется. Как дерево, одна ветка засыхает, но другая растет. Главное, сгоряча не рубить под корень🔔