Надежда ехала с одной-единственной целью: забрать отца к себе. Решение это не возникло внезапно, не было спонтанным порывом или минутной слабостью. Оно зрело долго, почти год, с того самого дня, как она похоронила мать. Тогда Надя впервые по-настоящему увидела, насколько отцу тяжело. Он будто осел, ссутулился за какие-то месяцы, хотя раньше держался бодро, ходил прямо, шагал широко, с привычной деревенской основательностью.
После смерти мамы дом будто опустел, хотя мебель стояла на своих местах, занавески висели ровно, а на кухне по-прежнему пахло сухими травами, которые мама сушила на зиму. Но без Валентины этот дом стал глухим. Даже куры во дворе кудахтали как-то тише, а корова Зорька, казалось, смотрела на хозяина с немым укором, не понимая, почему по вечерам никто не выходит к ней поговорить.
Возраст у отца был уже под семьдесят. Ноги подводили всё чаще, особенно в сырую погоду, дыхание сбивалось, когда он поднимался на крыльцо, а сердце ныло по ночам так, что он не раз ловил себя на страхе: вдруг не доживёт до утра. Но вслух об этом он, конечно, не говорил. Василий вообще был из тех мужчин, которые предпочитали терпеть молча.
Именно Надежда настояла на том, чтобы он продал хозяйство. Сначала корову, потом свиней. Каждый раз разговоры заканчивались одинаково: спором, обидами, его молчаливым упрямством и её раздражёнными вздохами. Оставили только кур. Их он ещё мог кормить сам, без лишнего напряжения.
— Со скуки помру, — бурчал он, глядя, как грузят Зорьку в машину. — То хоть выйду во двор, поговорю с ней, с хрюшками. А так что? В четыре стены смотреть?
— Пап, ты когда начнёшь думать о себе? — не выдержала тогда Надя. — Ты ногами уже еле двигаешь. И дышишь через раз. Это нормально, по-твоему?
Он только махал рукой, будто отгонял назойливую муху, и отворачивался, чтобы она не увидела его уставших глаз.
Сама Надежда жила одна. Уже десять лет прошло, как муж ушёл. Однажды собрал вещи и сказал, что устал. Она не удерживала. Тогда казалось: переживёт, ещё будет счастье. Но годы шли, а счастье так и не приходило. Осталась только работа да привычка быть сильной.
Дочь выросла, стала жить отдельно. О замужестве Алена молчала, но Надя знала: у неё есть мужчина. Видела, как та светится, когда говорит о нём, и решила не лезть с расспросами.
А вот отец… Его она оставить без присмотра не могла. Каждую неделю мотаться в посёлок становилось всё тяжелее. Автобусы ходили нерегулярно, дорога выматывала, а сердце сжималось каждый раз, когда она уезжала, оставляя его одного в этом большом, вдруг ставшем чужим доме.
Автобус затормозил резко, дернув пассажиров. Надежда взяла сумку, поправила пальто и вышла. Холодный воздух сразу ударил в лицо, пахнул сыростью, дымом из печных труб и чем-то до боли знакомым, родным.
Она остановилась, огляделась. Посёлок почти не изменился: та же дорога, тот же покосившийся забор у магазина, та же остановка с облупленной скамейкой. Здесь прошло её детство, здесь была юность, первая любовь, разочарования. Всё это вдруг навалилось разом тяжёлым комом в груди.
Надежда постояла немного, словно прощаясь. Она уже знала: возвращаться сюда жить не будет. Может, приедет на кладбище. Может, на чей-нибудь юбилей…
Не успела Надежда пройти и трёхсот метров, как услышала знакомый скрип шагов за спиной. Этот звук она помнила с детства, размеренный, чуть шаркающий, будто человек заранее готовился к каждому шагу. Надя даже не обернулась сразу, уже зная, кого увидит.
— Надюшка, — раздался хрипловатый голос, в котором слышалась плохо скрываемая насмешка.
Она остановилась и медленно повернулась. Перед ней стояла Антонина Сергеевна, женщина пожилая, но ещё крепкая. Несмотря на возраст, она продолжала работать в библиотеке, считая себя хранительницей не только книг, но и всей деревенской правды. В посёлке Антонину Сергеевну знали все и побаивались тоже. Слишком уж она любила вставлять своё слово туда, куда её не просили.
— Ты чего за Ваську ухватилась? — без приветствия начала она. — Чего ездишь к нему каждую неделю, будто он при смерти?
Надежда внутренне напряглась. Она никогда не любила этих разговоров с намёками, с ехидцей, с ощущением, будто тебя уже заранее судят.
— Мужик он ещё крепкий, — продолжала Антонина Сергеевна, прищурившись. — А плачется, как баба. Все ему тяжело, все ему плохо. Привык, чтобы вокруг него бегали.
Надя почувствовала, как внутри поднимается горячая волна возмущения. Она не могла понять, что её отец сделал плохого этой женщине. Всю жизнь работал, никому зла не делал, помогал соседям, если просили. Да, после смерти жены стал тише, замкнутее, но разве это повод для таких слов?
— Тётя Тоня, — спокойно, но с явным холодком в голосе сказала она, — вам-то какое дело? Это мой отец. И я не могу его оставить без присмотра.
Антонина Сергеевна усмехнулась. Улыбка её была кривой, словно она долго ждала этого момента.
— Отец? — переспросила она, будто пробуя слово на вкус. — Ладно… устала я молчать.
Надежда насторожилась. Что-то в тоне женщины заставило её напрячься сильнее.
— Да не отец он тебе, — резко сказала Антонина Сергеевна. — Вальку он подобрал с пузом. Жалостливый был. А вот родной твой отец нуждается в твоей помощи.
Слова прозвучали как пощёчина. Надя на мгновение потеряла дар речи. Она смотрела на собеседницу и не могла понять: шутит та, провоцирует или всерьёз говорит такую нелепицу.
— И кто же он, по-вашему? — наконец выдавила она, стараясь держаться спокойно.
— Мой брат, Алексей, — с неожиданной твёрдостью ответила Антонина Сергеевна.
Имя ударило неожиданно. Надежда действительно помнила Алексея Платонова. Всего месяц назад она видела его сгорбленного, с бадиком, он шёл, тяжело переставляя ноги, заметно хромая. Тогда она лишь мельком взглянула, не придав значения. Одинокий старик, таких в посёлке было немало.
— Тётя Тоня, — устало сказала Надя, — хватит чепуху молоть. Я не служба помощи. У меня есть отец, и я за него в ответе.
Антонина Сергеевна нахмурилась. В её глазах мелькнуло что-то похожее на обиду, смешанную с гневом.
— Вот и зря, — процедила она. — Правда всё равно вылезет. И тогда посмотрим, кто кому отец.
Она резко развернулась и пошла прочь, не оглядываясь, оставив Надежду стоять посреди дороги с тяжёлым ощущением внутри.
Несколько секунд Надя просто стояла, не в силах сделать шаг. В голове крутились обрывки фраз, слова, которые не укладывались ни в какую логику. «Не отец», «подобрал с пузом», «родной отец нуждается в помощи» — всё это звучало как злая деревенская сказка, в которую невозможно поверить.
— Бред, — прошептала она сама себе. — Полный бред.
Она резко тряхнула головой, словно стараясь вытряхнуть чужие слова из мыслей. Сколько она знала этих деревенских старух, которые без сплетен и дня прожить не могут. Одни от скуки выдумывают, другие от злости, третьи от зависти. Вот и Антонина Сергеевна, видно, решила вмешаться туда, куда её не звали.
Надежда пошла дальше, ускоряя шаг. Дом отца был уже совсем близко, и она поймала себя на том, что хочет поскорее оказаться рядом с ним, услышать его голос, увидеть привычную улыбку, убедиться, что всё это действительно чепуха.
Она знала Василия всю жизнь. Он поднимал её, ночами сидел у кровати, когда она болела, учил кататься на велосипеде, защищал от мальчишек, ругался за двойки и плакал на выпускном. Какой ещё «не отец»?
Но, как ни старалась Надя отмахнуться от услышанного, слова Антонины Сергеевны цеплялись за сознание, оставляя неприятный осадок. Где-то глубоко внутри появилось тревожное чувство, будто под ногами на секунду дрогнула почва. Она не хотела думать об этом, не хотела допускать даже мысли, что вся её жизнь может оказаться построенной на чьей-то тайне.
— Всё ерунда, — повторила она про себя. — Просто ерунда.
Как же её достали эти деревенские старухи. Надежда шла по знакомой тропинке, и раздражение не отпускало. Словно кто-то нарочно всколыхнул грязь на дне души и ушёл, оставив мутную воду. Зависть, что ли, их берёт? Или от безделья язык чешется? В городе каждый живёт своей жизнью, а здесь любое движение — повод для пересудов.
Она шла домой без настроения. Даже привычные звуки: лай собак, скрип калиток, далёкие голоса — сегодня раздражали. Мысль о том, что надо поскорее перевезти отца к себе, становилась всё настойчивее. Там, в городе, не будет этих взглядов исподлобья, этих разговоров за спиной. Там он будет просто пожилым человеком, а не объектом для деревенских сплетен.
Василий ждал её у калитки, как всегда. Стоял, опираясь на забор, будто случайно вышел подышать воздухом, но Надя знала: он выглядывал её уже давно. Увидев дочь, он сразу оживился, расправил плечи, насколько смог, и улыбнулся.
— Ну, здравствуй, доченька, — сказал он и обнял её крепко, по-отцовски, с привычной осторожностью, будто боялся сделать больно.
Она поцеловала его в щёку и почувствовала знакомый запах: смесь табака, хозяйственного мыла и чего-то домашнего, родного. Этот запах всегда успокаивал.
Дом встретил тишиной и порядком. Василий всегда следил за этим: полы чистые, покрывала аккуратно заправлены, на окнах свежие занавески. Видно было, что он старался, словно доказывал сам себе и всему миру, что ещё способен справляться.
А вот с готовкой у него действительно были проблемы. Он сам частенько смеялся над собой, признаваясь, что руки у него «не из того места растут», когда дело касается кухни. Но сегодня он всё же постарался: на столе уже лежала нарезанная колбаса, аккуратно, пусть и не совсем ровно, хлеб, а рядом сдоба, купленная в магазине. Видно было, что готовился к её приезду.
Надежда смотрела на всё это, и внутри у неё всё бурлило. Слова Антонины Сергеевны не отпускали, как бы она ни старалась. Они засели где-то глубоко и теперь поднимались на поверхность против её воли.
— Пап… — начала она осторожно, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — А у Алексея Платонова совсем детей нет?
Василий замер. Надя сразу это заметила: его рука, тянувшаяся к чашке, остановилась на полпути. Он медленно опустился на стул, тяжело вздохнул и какое-то время молчал, глядя в одну точку.
— С чего ты взяла? — наконец спросил он.
— Да так… — уклончиво ответила Надя, но уже по его лицу поняла: разговор будет не простым.
Он долго молчал, словно собираясь с мыслями. Потом поднял глаза на дочь, и в этом взгляде было столько усталости и боли, что у неё сжалось сердце.
— Доченька, — тихо сказал он. — Прости меня. Я сам просил Валю тебе ничего не говорить.
Надя замерла. Всё внутри похолодело.
— Я пришёл из армии, когда она уже была беременна тобой, — продолжил он, словно решив идти до конца. — Ходили слухи… Говорили, что Лёшкина мать запретила ему жениться на твоей маме.
Он говорил медленно, с паузами, будто каждое слово давалось ему с трудом.
— Валечка моя в магазине работала. Красивая была… вот и пошли языки чесать. Что, мол, с мужиками таскалась. Завидовали ей, доча. Очень завидовали. А Тонька… — он горько усмехнулся. — Тонька всем твердила, что её брат Вале не пара.
Надя слушала, и в голове не укладывалось услышанное.
— Он, Алексей, — продолжал Василий, — должен был жениться на Наталье, дочери председателя. Да только председателю тракторист зять был не нужен. Отдал он свою дочку за агронома. А Лёшка… остался ни с чем.
Он замолчал, будто переводя дух.
— Я не скажу, что сильно полюбил Валю сразу, — признался он. — Но жалость… она мне покоя не давала. Моя мать была против. Кричала, что не наше это дело, что чужого ребёнка растить — грех. А я не послушал. Расписались мы с Валей.
Василий посмотрел на Надю, и в его глазах появилась тёплая улыбка.
— Любовь у нас потом пришла. Такая, что и словами не опишешь.
Надежда слушала и не могла поверить. Она всегда завидовала родителям. Как они любили друг друга. Если отец задерживался на работе, мать не отходила от калитки, выглядывая его. Если в магазине была ревизия, отец сидел там до ночи, ждал её, помогал, поддерживал.
— Пап, — наконец выдавила она, — пусть будет так… но почему у вас только я одна?
Василий опустил голову.
— Надюш… — сказал он, запнувшись. — Я не хотел, боялся. Боялся, что если родится свой, кровный, я буду его больше любить, чем тебя. Ты это почувствуешь и отвернёшься от меня.
Он посмотрел на неё прямо.
— Вот такая правда, дочка. Тебе решать: продолжать считать меня отцом… или налаживать отношения с Лёшкой.
В комнате повисла тишина. Надежда смотрела на человека, который всю жизнь был для неё отцом, и пыталась понять, что изменилось. Но внутри всё оставалось прежним. Только боль добавилась за него, за мать, за ту жизнь, которую они прожили, несмотря ни на что.
— Пап, не говори глупости, — Надежда резко поднялась из-за стола, будто слова Василия физически вытолкнули её со стула. — Никакого Лёшки в моей жизни не было и не будет.
Она говорила твёрдо, почти жестко, но внутри всё дрожало. Ей хотелось поставить точку немедленно, не оставляя место сомнениям. Она не хотела, чтобы между ними выросла эта чья-то тень.
Василий смотрел на неё внимательно, долго, словно пытался разглядеть не только её лицо, но и то, что происходит внутри. Потом вздохнул, тяжело, по-стариковски.
— А сказать, почему не было? — тихо спросил он.
Надя молчала.
— Как-то он меня остановил, — продолжил Василий, глядя в окно, за которым уже сгущались сумерки. — Шёл я из магазина, а он навстречу. Совал мне в руки шоколадку. Сказал, чтоб я тебе передал.
Он усмехнулся, но в этой усмешке не было радости.
— Вот я ему и сказал, чтоб ни к Валюше, ни к тебе на пушечный выстрел не подходил. Сказал жёстко, чтобы раз и навсегда.
Надежда почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось.
— А он так и не женился, — продолжал отец. — Карма, видать. Раз бросил беременную женщину, вот и остался один.
Он замолчал, потом добавил, уже с горечью:
— Тоньку злость берёт. Всё шепчется по углам, что это Валя сделала. Будто ездила к какой-то бабке, навела на него порчу.
Надя не выдержала и усмехнулась.
— Глупости какие, — сказала она устало. — Всё им порчи да заговоры.
Она вдруг с удивлением поймала себя на том, что внутри ничего не изменилось. Ни злости на отца, ни желания оттолкнуть его, ни потребности срочно разобраться в прошлом. Она по-прежнему любила его так же, как и раньше. Любила за заботу, за бессонные ночи, за детство, за то, что всегда был рядом.
И именно это чувство вдруг придало ей уверенности.
— Пап, — мягко сказала она, — если бы Платонов действительно хотел со мной общаться, встречаться, быть отцом… никакие твои слова бы его не остановили. Никакие угрозы. Он сам выбрал не быть рядом.
Василий кивнул. Видно было, что эти слова принесли ему облегчение.
— Ну, пап, — Надя взглянула на часы, — завтра приедет Никита, парень Алёнки. Нам некогда рассиживаться. Надо всё собрать.
Она говорила деловым тоном, будто специально возвращая разговор в привычное русло, туда, где всё понятно и не так больно.
— Берём только вещи, — продолжила она. — Остальное раздаём соседям. Кому что надо.
Слова эти дались ей нелегко. Дом, в котором прошла вся жизнь отца, не был для неё просто строением. Здесь были шаги матери, её голос, смех, запахи. Но затягивать было нельзя: чем дольше тянуть, тем тяжелее будет.
Василий долго смотрел на дочь. В его взгляде было всё: страх, нежность, благодарность. Он понимал, что расстаётся не просто с домом, с прошлой жизнью, с ее укладом, с воспоминаниями. Каждый угол здесь был родным, каждый скрип половиц знакомым.
Но Надю обидеть он не мог. Никогда не мог и не сможет.
— Солнышко ты моё, — тихо сказал он. — Как скажешь.
Он отвернулся, будто что-то попало в глаз, но Надя видела: он сдерживал слёзы.
В душе Василия теплело с каждой минутой. Он боялся этого разговора больше всего на свете боялся, что правда разрушит то, что они строили всю жизнь. Но дочь продолжала считать его отцом. Пусть не по крови, но по сердцу. И это было важнее всего.
Надежда подошла к нему и обняла.
— Всё будет хорошо, пап, — сказала она. — Мы справимся.
И в этот момент каждый из них знал: несмотря на боль, тайны и прошлое, самое главное между ними осталось неизменным.