Алина только что вернулась с работы. Она скинула туфли на паркет в прихожей и, поймав отражение в зеркале, подумала, что выглядит вымотанной.
Весенняя слякоть за окном, аврал в офисе, пробка на Садовом — всё сложилось в идеальную провокацию для лёгкой мигрени.
Из кухни доносился запах жареной картошки и звон сковородки — Максим, её муж, взял на себя ужин.
Она уже улыбнулась, собираясь пройти на кухню и обнять его сзади, как зазвонил телефон. Это была ее мать, Татьяна Ивановна.
— Привет, солнышко! Как ты? — голос женщины зазвучал непривычно оживлённо, даже немного таинственно. Алина, прижав трубку плечом, начала наливать себе воды.
— Нормально, устала. Ты как?
— Да я тоже… Ой, слушай, а я сегодня с Галиной Петровной разговаривала...
Галина Петровна была свекровью Алины. Отношения у них были ровные, почти протокольные: встречи по праздникам, редкие звонки, взаимная вежливость, за которой Алина всегда чувствовала неусыпную оценку.
— Ну и? — насторожилась девушка.
— Да так, болтали о том, о сём. Она, конечно, всё про Дашку расспрашивала...
Дашка была двухлетней дочерью молодых супругов, свет во Вселенной для обеих бабушек.
— И… мама, что случилось? У тебя голос странный
Татьяна засмеялась, смущённо и как-то виновато.
— Да ничего страшного. Просто… она мне одну вещь сказала. Секрет, понимаешь? Но я думаю, тебе надо знать. Только ты не выдавай меня, ладно? Обещай.
Алина напряглась и присела на табуретку, чувствуя, как мигрень накрывает с новой силой.
— Мама, что за детский сад? Говори уже.
Татьяна Ивановна понизила голос, хотя в её квартире явно никого не было.
— Она попросила меня… ну, не напрямую, конечно, а так, осторожно… поинтересоваться у тебя. Вернее, чтобы ты поинтересовалась у своего отца...
Сергей Владимирович был человеком, который исчез из её жизни двадцать лет назад, оставив после развода с матерью лишь алименты до совершеннолетия и чувство неловкости при редких встречах раз в два-три года.
Они не ссорились, а просто стали чужими. Он жил в своей старой трёхкомнатной квартире в центре, один, работал инженером.
— У папы? Что? — голос у Алины стал холодным.
— Ну… на кого он запишет свою квартиру. В наследство. Она говорит, это важно, чтобы ты была в курсе. А то мало ли что…
Тишина в трубке стала звонкой. Алина слышала только собственное дыхание и отдалённый стук своего сердца где-то в висках.
— Что? — выдавила она.
— Ну, понимаешь, она заботится о вашем будущем, о Дашенькином… — затараторила Татьяна Ивановна, почувствовав раздражение дочери. — Просто тихонько узнай. Он же тебе, наверное, всё оставит, ты же единственная дочь…
— Мама, — перебила её Алина. — Ты в своём уме? Какая, на фиг, квартира? Какое наследство? Мой отец жив и, надеюсь, будет жить ещё долго. И какое, извини, дело моей свекрови до чужой собственности? До моих отношений с отцом? Она что, мерит чужие квадратные метры и считает бабки? И ты… ты согласилась это у неё выяснять?
— Алина, не кричи! Я же не выясняла! Она просто попросила… Я же тебе сразу сказала! Я же не стала что-то там выспрашивать у Сергея, мы же двадцать лет не общались! Я тебе сказала, как есть!
— А надо было послать её на фиг сразу! Это же стыдно, мама! Это ниже всякого достоинства! Она моего отца хоронит, с какой стати?
Разговор скатился в привычную для них с матерью перепалку, где обиды двадцатилетней давности на Сергея Владимировича смешались с сегодняшним возмущением. Татьяна Ивановна, вначале виноватая, перешла в контратаку:
— Я же хотела как лучше! Чтобы ты была предупреждена! А ты всегда всё превращаешь в драму!
В конце концов Алина бросила трубку, не попрощавшись. Она сидела в полумраке прихожей, дрожа от ярости и унижения.
Всё встало на свои места. Внезапные подарки Галины Петровны Дашке — не просто бабушкина любовь, а инвестиция.
Её вопросы о работе Алины и Максима, о ипотеке — не праздное любопытство, а сканирование финансового поля.
И этот тихий, подлый манёвр с привлечением её же матери в качестве разведчика… Максим, услышав шум, вышел из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Что случилось? Ты белая как стена...
— Твоя мать случилась! — вырвалось у Алины, и поток слов хлынул наружу.
Она говорила горячо, сбивчиво, тыкая пальцем в воздух, как будто Галина Петровна стояла перед ней.
— Она через мою маму выясняет, на кого мой отец квартиру запишет! Ты понимаешь? Она уже наследство делит! Это какой-то запредельный цинизм!
Максим слушал, и его лицо, вначале озабоченное, постепенно каменело. Он был сыном Галины Петровны, выросшим под её гиперопекой и в вечной борьбе с ней за право своего голоса.
— Подожди, — перебил он. — Моя мама попросила твою маму что-то выяснить. А твоя мама, вместо того чтобы сказать «это не моё дело», прибежала с этим к тебе. Я правильно понял?
— При чём тут мама? Она дура, наивная, она растерялась! Но инициатор-то кто?
— Инициатор — твоя болтливая мать, которая не умеет держать язык за зубами! — голос Максима повысился. — Мама, конечно, дала маху, спросив такое. Но она, наверное, думала о нас, о Дашке! А твоя сразу побежала стучать! Как в детском саду! Что за бред?
— Дай ей втык, — тихо, но чётко сказала Алина. — Позвони и дай понять, что так нельзя, что лезть в чужие семьи и вынюхивать про наследство — это некрасиво. И чтобы она к моим родителям вообще не обращалась с такими просьбами. Никогда!
— О, отлично! Я позвоню своей матери и буду орать на неё из-за того, что твоя мать не может держать секреты? Ты слышишь себя? Мама просила её никому не говорить! Это был их женский разговор! А тёща всё разболтала! Теперь я виноват? — Максим сухо рассмеялся.
Слово «тёща» прозвучало как пощёчина. Раньше он всегда называл Татьяну Ивановну по имени.
— Так ты защищаешь подлость своей матери?
— Я защищаю нормальную человеческую просьбу — не разглашать сказанное! А твоя мать не понимает таких простых вещей! Больше я с ней ни о чём серьёзном говорить не буду, можешь передать!
Он развернулся и ушёл на кухню. Алина осталась одна. Она почувствовала себя преданной дважды: циничным интересом свекрови и слепой, глупой болтливостью матери.
А теперь ещё и муж оказался по другую сторону баррикады. Вечер был испорчен.
Максим ночевал на диване в гостиной. Утром они разошлись молча. Алина отправила матери короткое, сухое сообщение: «Больше никогда не обсуждай со свекровью мои дела. Никакие.»
Ответ пришёл мгновенно: «А ты научись ценить, когда о тебе заботятся. Я же не виновата, что у тебя муж эгоист, а свекровь – стерва.»
Галина Петровна, узнав о том, что случилось от Максима (который, конечно, позвонил, но не для «втыка», а для выяснения «как такое могло прийти в голову»), была смертельно оскорблена. Она сама Алине.
— Алиночка, я, кажется, должна извиниться, — начала она. — Видимо, мои слова были неверно истолкованы твоей мамочкой. Я, конечно, интересовалась вашим благополучием, будущим внучки. Но чтобы «делить наследство»… Какая чудовищная клевета! Я просто думала, что у Татьяны Ивановны сохранились хоть какие-то связи с Сергеем, и она сможет мягко намекнуть ему оформить всё на тебя, чтобы потом не было судов. Это же забота.
— Галина Петровна, это не ваша забота, — сквозь зубы проговорила Алина. — Это дело нашей семьи.
— Ну, разумеется, простите старую женщину, — в голосе женщины послышались мученические нотки. — Я просто считала, что мы уже одна семья. Ошиблась. Больше не потревожу.
После этого звонка отношения окончательно перешли в режим ледяного перемирия.
Максим стал раздражительным и замкнутым. Он обвинял Алину в негибкости, в том, что она раздула из мухи слона.
Алина обвиняла его в том, что он не может защитить границы их маленькой семьи от вторжения своей матери.
Татьяна Ивановна звонила и плакала, что её сделали крайней, что все её ненавидят.
Алина почувствовала себя виноватой в том, что сорвалась на мать и поссорила мужа с его матерью.
Однако извиниться ни перед кем девушка так и не решилась. Помаленьку она убедила себя в том, что все сделала правильно, поскольку свекровь не имела никакого права совать свой нос в чужие дела.
Отношения после этого и с Татьяной Ивановной, и с Галиной Петровной стали прохладными.
Сами женщины после этой истории окончательно перестали контактировать друг с другом.