Андрей всегда считал себя хорошим сыном. Не идеальным, таких, как он понимал с возрастом, не существует, но честным, обязательным, не способным на подлость. Он звонил матери каждый день, даже когда был завален работой, привозил продукты, чинил кран, менял лампочки, терпеливо выслушивал одни и те же рассказы о соседях и дальних родственниках, которых давно уже не помнил. Мать старела медленно, но неумолимо, словно старый дом, где сначала трескается штукатурка, потом начинают скрипеть полы, а однажды обнаруживается, что крыша протекает.
Анна Петровна жила в своей двухкомнатной квартире на третьем этаже хрущёвки. Квартира была светлая, с высокими подоконниками и старыми, ещё советскими шкафами, которые Андрей в детстве считал огромными, а теперь же неуклюжими. Здесь пахло лекарствами, нафталином и чем‑то ещё родным, не поддающимся описанию. Пахло детством.
Когда Андрей женился на Валентине, мать приняла невестку настороженно, но без открытой вражды. Она была женщиной тактичной, не лезла с советами, не указывала, как жить. Лишь иногда, глядя на Валентину своим долгим, внимательным взглядом, словно хотела что‑то сказать, но всякий раз замолкала.
Валентина была женщиной решительной. Она умела говорить так, что её слова казались логичными, почти единственно возможными. Если она чего‑то хотела, то рано или поздно это получала. Андрей не сразу понял, что её уверенность постепенно вытесняет его собственные сомнения.
Когда родилась дочь Оля, жизнь закрутилась быстрее. Работа, садик, школа, бесконечные хлопоты. Мать всё чаще болела, всё реже выходила из дома. Андрей стал заезжать к ней по вечерам, иногда оставался ночевать, если Анне Петровне становилось плохо. Валентине это не нравилось.
— Ты опять к ней поедешь? — спрашивала она, стоя у окна и скрестив руки на груди.
— У мамы сегодня давление, — оправдывался Андрей, словно был виноват.
— У неё каждый день давление, — холодно отвечала Валентина. — А у нас своя семья. Ты вообще понимаешь, что у тебя жена и ребёнок?
Он понимал. Но и мать — это тоже была семья. Его первая семья.
Первые разговоры о Доме престарелых появились будто между делом. Валентина говорила о них спокойно, без злобы, как о чём‑то естественном.
— Там за ней будут ухаживать, — говорила она, раскладывая чистое бельё. — Врачи, медсёстры, режим. А ты что можешь? Ты же не медик.
— Она не согласится, — тихо отвечал Андрей.
— А её и не надо спрашивать, — пожимала плечами Валентина. — Она уже не в том возрасте, чтобы решать.
Эта фраза застряла в голове Андрея, как заноза. «Не в том возрасте, чтобы решать». Он долго ворочался ночью, прислушиваясь к дыханию жены и вспоминая, как мать учила его читать, как водила за руку в школу, как сидела у его кровати, когда у него была высокая температура. Тогда она тоже решала за него. Потому что знала, как лучше.
— Валя, — однажды сказал он, — давай не будем спешить. Я могу нанять сиделку.
— На какие деньги? — резко спросила она. — Ты вообще считал, сколько это стоит? А Оле скоро поступать, репетиторы, одежда… Ты всё время думаешь только о своей матери.
Он хотел возразить, но слов не нашёл. Валентина умела ставить точку там, где у Андрея оставались многоточия.
Решающий разговор произошёл, когда Оля объявила, что выходит замуж. Свадьба намечалась через год, и Валентина сразу взялась за подсчёты.
— Молодым нужно где‑то жить, — сказала она, глядя на Андрея пристально. — Не по съёмным углам же им мотаться.
— Мы можем помочь деньгами, — осторожно предложил он.
— Какими деньгами? — усмехнулась Валентина. — У нас есть квартира. Вернее, у твоей матери есть квартира.
Он понял сразу, о чём она говорит, и внутри всё сжалось.
— Ты предлагаешь… — начал он.
— Я предлагаю разумное решение, — перебила Валентина. — Твоя мать всё равно одна, ей тяжело. В Доме престарелых ей будет лучше. А квартира останется нам, вернее, Оле.
— Это мамин дом, — глухо сказал Андрей.
— Она свой век отжила, — отрезала Валентина. — Прости за прямоту, но это правда. Ты хочешь, чтобы наша дочь начинала жизнь без поддержки?
Эти слова были как пощёчина. «Свой век отжила». Он никогда не думал о матери так. Но Валентина говорила уверенно, будто за неё говорила сама логика жизни.
Андрей сопротивлялся долго. Он срывался, кричал, уходил из дома, потом возвращался, снова говорил «нет». Но давление не ослабевало. Валентина становилась холоднее, раздражительнее, всё чаще упрекала его в слабости.
— Ты маменькин сынок, Андрей, — сказала она однажды. — Всю жизнь таким и останешься.
Эта фраза ударила больнее всего. Он хотел доказать, что это не так. Хотел быть сильным, хорошим мужем и отцом.
Когда он сообщил матери о решении, Анна Петровна долго молчала. Она сидела в своём кресле у окна, сложив руки на коленях, и смотрела на двор, где играли дети.
— Значит, так, — тихо сказала она наконец. — Ну что ж. Видно, время моё пришло.
— Мам, — Андрей опустился перед ней на колени, — это не так. Там за тобой будут ухаживать. Я буду часто приезжать.
Она смотрела на него внимательно, и в её взгляде не было ни упрёка.
— Я тебя не виню, сынок, — сказала она. — Ты живёшь, как умеешь.
От этих слов ему стало ещё хуже. Он ждал крика, обвинений, проклятий, чего угодно, только не этого спокойствия.
В день, когда он отвёз мать в Дом престарелых, шёл мелкий дождь. Серый, холодный, как сама его душа. Он нёс её чемодан, помогал выйти из машины, заполнял бумаги. Анна Петровна держалась прямо, не жаловалась, лишь иногда сжимала губы.
— Я приеду, мам, — повторял Андрей, словно заклинание. — Обязательно приеду.
Она кивала.
Когда он уехал, не обернувшись, ему показалось, что он оставил там не только мать, но и часть себя. Но он заглушил это чувство, сказав себе, что сделал правильно. Что так лучше для всех.
После того как Анна Петровна оказалась в Доме престарелых, жизнь Андрея словно вернулась в привычное русло, по крайней мере, так казалось со стороны. Утром он ехал на работу, вечером возвращался домой, ужинал с Валентиной, обсуждал с дочерью планы на свадьбу, будущую жизнь. Всё шло так, как и должно было идти у нормальной семьи. Только внутри у него постоянно было ощущение пустоты, будто в доме не хватало одного важного предмета, к которому он привык настолько, что замечал его отсутствие лишь тогда, когда машинально тянулся к нему рукой.
Первые недели он ездил к матери часто. Сначала через день, потом раз в неделю. Он привозил фрукты, печенье, тёплые носки, которые Валентина покупала без особого энтузиазма. Дом престарелых встречал его запахом лекарств и варёной капусты, длинными коридорами и тихими голосами. Здесь всё было устроено по расписанию, и люди словно подстраивались под него, теряя привычку к собственной воле.
Анна Петровна встречала сына спокойно. Она не жаловалась, не спрашивала, почему он стал приезжать реже. Говорила о мелочах: о соседке по комнате, о погоде, о том, что в столовой снова пересолили суп. Иногда рассказывала, что по ночам ей снятся сны: будто она идёт по старому двору, где Андрей бегает с мячом, а она зовёт его домой.
— Ты совсем не меняешься, сынок, — говорила она, улыбаясь. — Всё такой же.
Он не знал, что ответить. Ему казалось, что он меняется каждый день, только не в лучшую сторону.
Валентина его поездки не одобряла.
— Ты опять туда собрался? — спрашивала она с раздражением. — Сколько можно? Она же там не одна, за ней смотрят.
— Это моя мать, — устало отвечал Андрей.
— Была, — холодно говорила Валентина. — Теперь она под опекой государства. А ты лучше подумай о дочери.
Оля действительно была занята подготовкой к свадьбе. Платье, ресторан, гости — всё это требовало времени и денег. Квартира Анны Петровны быстро перестала быть «маминой» и стала «Олиной». Валентина обсуждала ремонт, мебель, шторы, словно так было всегда.
Андрей заходил туда редко. Каждый раз, переступая порог, он чувствовал неловкость, будто был гостем в чужом доме. Старые шкафы вынесли, фотографии убрали, запах изменился. Исчезло всё, что напоминало о матери.
Через два года Анна Петровна умерла. Инсульт. Ему позвонили утром, сухо и без лишних слов. Он сидел на краю кровати, сжимая телефон, и не мог понять, почему не плачет. Слёзы пришли позже, ночью, когда Валентина уже спала.
Похороны прошли быстро. Валентина настояла, чтобы всё было «без лишних затрат». Оля не приехала, у неё были срочные дела. Андрей стоял у могилы один и чувствовал, что остался совсем один.
— Прости, мам, — прошептал он тогда. — Я не смог.
Годы шли. Оля вышла замуж, родила сына, потом второго. Андрей стал дедушкой, но радость была какой-то тихой, приглушённой. Он всё чаще ловил себя на мысли, что живёт по инерции.
Валентина старела резко. Она стала раздражительной, требовательной, всё чаще напоминала Андрею о том, что без неё он бы пропал.
— Ты ничего не решаешь сам, — говорила она. — Всю жизнь плывёшь по течению.
Он молчал. Возможно, она была права.
Когда Валентина умерла, это произошло внезапно. Тромб. Она упала на кухне, так и не договорив фразу. Андрей долго сидел рядом, держал её холодную руку и думал, что теперь его жизнь действительно закончилась.
Похороны снова прошли быстро. Оля всё организовала сама, чётко и деловито. После поминок она осталась с отцом на кухне.
— Пап, — сказала она, не глядя на него, — нам нужно поговорить.
Разговор, к которому так спокойно подвела его Оля, не состоялся в тот вечер. Андрей был слишком вымотан похоронами, людьми, сочувственными словами и внезапной пустотой квартиры. Дочь, взглянув на него, сказала:
— Потом, пап. Не сегодня.
Это «потом» повисло в воздухе. Андрей даже обрадовался отсрочке, хотя и не понимал, чего именно боится. Он привык, что важные решения в его жизни принимала Валентина. Теперь её не было, и эта мысль пугала больше, чем одиночество.
Первые месяцы он жил, как во сне. Просыпался рано, привычка, выработанная годами, варил кофе на двоих, а потом вспоминал, что пить его будет один. Садился у окна, смотрел на двор, где когда-то гулял с маленькой Олей, и ловил себя на том, что всё чаще вспоминает мать. Не так, как раньше, с глухой виной, а ясно, подробно: её руки, её голос, её спокойствие.
Он начал ездить на кладбище. Сначала к жене, так было принято. Потом всё чаще сворачивал к могиле матери. Стоял долго, молчал, иногда говорил вслух, будто она могла услышать.
— Прости меня, мам… — шептал он, оглядываясь, словно боялся, что кто-то подслушает.
Ответа не было. Только ветер шуршал сухими листьями.
Оля с мужем навещали его регулярно. Они привозили продукты, помогали с бытовыми мелочами. Внук Илья бегал по квартире, заглядывал в комнаты, которые для него были просто пространством, а для Андрея воспоминаниями.
— Дед, а это чья комната была? — спросил он однажды.
— Бабушкина, — ответил Андрей автоматически.
— А теперь она пустая, — констатировал мальчик.
Пустая. Слово зацепилось в голове.
Со временем визиты стали реже. Оля работала, у мужа были свои заботы, дети росли. Андрей не обижался, он сам когда-то так же редко приезжал к матери. Теперь он это понимал особенно остро.
Однажды Оля пришла одна. Она долго мяла в руках сумку, смотрела по сторонам, будто искала, за что зацепиться взглядом.
— Пап, — наконец сказала она, — ты ведь понимаешь, что так дальше нельзя.
— Как… так? — не понял он.
— Ты один. Тебе тяжело. А Илье скоро в институт поступать, — она говорила почти теми же интонациями, какими когда-то говорила Валентина.
Андрей насторожился.
— И что?
— Ему нужно жильё, — спокойно продолжила Оля. — Эта квартира большая. А тебе… тебе будет лучше там, где есть уход.
Слова падали почти заботливо.
— Где… там? — спросил он, хотя уже знал ответ.
— В хорошем пансионате, пап. Сейчас это не то, что раньше. Врачи, режим, люди твоего возраста.
Он молчал. В голове стучала одна мысль: «Она говорит теми же словами». Почти дословно.
— Ты хочешь отдать меня в Дом престарелых? — наконец выдавил он.
Оля вздохнула.
— Не «отдать». Помочь. Ты же сам видел, как это бывает.
Он видел. Слишком хорошо.
— А ты спросила, хочу ли я этого? — тихо спросил он.
— Пап, — в её голосе мелькнуло раздражение, — ты уже не в том возрасте, чтобы…
Она осеклась, поняв, что сказала.
Андрей закрыл глаза. Фраза, произнесённая много лет назад Валентиной, вернулась эхом.
— …чтобы решать? — закончил он за неё.
Оля побледнела.
— Я не это имела в виду.
— Именно это, — спокойно ответил он. Внутри было странное чувство... — Ты просто повторяешь то, что слышала.
Она заплакала. Говорила о том, что ей тяжело, что она боится за него, что так будет лучше для всех. Андрей слушал и понимал: когда-то он сам говорил почти то же самое матери. Или, точнее, позволял говорить это за себя.
— Я подумаю, — сказал он наконец.
Оля ушла, облегчённо вздохнув. Она была уверена, что он согласится. Как тогда согласилась Анна Петровна.
Оставшись один, Андрей долго сидел в тишине. Он ходил по квартире, трогал стены, мебель, окна. Это было его пространство, его жизнь. Но разве не так же когда-то ходила по своей квартире его мать?
Он достал старый альбом. На фотографиях мать была молодой, улыбающейся. Потом стареющей, но всё такой же спокойной. Он вдруг ясно понял: она приняла свою судьбу не потому, что считала её правильной, а потому что не хотела быть обузой.
— И я не хочу, — сказал он вслух.
Но хотел ли он повторить её путь?
Ночью ему приснился Дом престарелых. Длинные коридоры, одинаковые двери, и он сам, сидящий у окна, смотрящий в пустой парк. Он проснулся в холодном поту.
Утром Андрей принял решение.
Он позвонил Оле.
— Я не поеду, — сказал он твёрдо. — Пока могу, буду жить здесь.
На том конце повисла пауза.
— Ты эгоист, пап, — наконец сказала она. — Ты думаешь только о себе.
Он усмехнулся. Эти слова тоже были знакомы.
— Возможно, — ответил он. — Но когда-то я уже думал не о себе. И слишком дорого за это заплатил.
Андрей не сразу поехал. После разговора с Олей он словно замер во времени. Дни тянулись одинаково: утро, чай, окно, редкие звонки, редкие выходы в магазин. Он цеплялся за привычки, как за доказательство того, что ещё живёт своей жизнью, а не доживает чужое решение.
Оля больше не поднимала эту тему напрямую. Она была вежлива, даже заботлива, но в её заботе появилось что‑то новое: отстранённое, деловое. Она спрашивала о самочувствии, но уже не спрашивала о желаниях. Андрей чувствовал это слишком хорошо.
Однажды он нашёл в почтовом ящике брошюру. «Комфортная старость», — было написано крупными буквами. Пансионат для пожилых. Современный, уютный, с фотографиями улыбающихся стариков на фоне ухоженного парка. Он долго держал буклет в руках, потом аккуратно положил на стол.
Он не выбросил его. И это стало первым шагом.
Силы уходили незаметно. Сначала тяжело стало подниматься по лестнице, потом… долго стоять у плиты. Давление прыгало, память иногда подводила. Андрей ловил себя на том, что всё чаще садится просто так, без причины. Тело медленно, но настойчиво напоминало: время идёт.
Он вспомнил мать. Как она говорила: «Ничего, сынок, справимся». Как делала вид, что ей не тяжело. Как соглашалась, чтобы не мешать.
— Я не хочу быть обузой, — сказал он однажды вслух.
Квартира ответила тишиной. Решение оформилось окончательно. Он позвонил Оле сам.
— Я согласен, — сказал он спокойно. — Только не сейчас. Дай мне время собрать вещи.
Она вздохнула с облегчением. Даже не попыталась его отговорить.
— Конечно, пап. Как скажешь.
Он собирался долго. Не потому, что вещей было много, а потому что каждая вещь что‑то значила. Книги, которые он читал дочери. Чашка, из которой пила Валентина. Старый альбом с фотографиями матери. Он взял его с собой.
В пансионат его отвёз зять. Оля не поехала, сослалась на занятость. Андрей не обиделся. Он уже почти ничего не чувствовал.
Здание было аккуратным, светлым. Всё действительно выглядело лучше, чем тогда, двадцать пять лет назад. Его встретили вежливо, оформили быстро, проводили в комнату.
— Здесь вам будет хорошо, — сказала женщина в форме. — Привыкайте.
Слово «привыкайте» прозвучало как приговор.
Комната была на двоих. Сосед, сухонький старик с внимательными глазами, поприветствовал его.
— Новенький? — спросил он.
— Похоже на то.
— Привыкнешь, — сказал тот тем же тоном, каким когда‑то говорили Андрею про его мать.
Дни стали одинаковыми. Завтрак, прогулка, обед, сон, ужин. Люди вокруг разные, но объединённые одним: все они когда‑то были нужными. Теперь за них решали другие.
Андрей часто сидел у окна. Парк был ухоженный, но пустой. Он ловил себя на том, что смотрит не на деревья, а внутрь себя.
Однажды он открыл альбом. Долго смотрел на фотографию матери.
— Ну вот, мам, — тихо сказал он. — Я тоже здесь.
Ему показалось, что она смотрит на него не с укором, а с печальной нежностью.
Оля приезжала редко. Внук ни разу не приехал.
— Учёба, дед, — говорила она по телефону. — Пойми.
Он понимал. Однажды вечером сосед спросил:
— А ты почему здесь решил провести остаток своей жизни?
— Из-за квартиры, — ответил Андрей после паузы.
Старик усмехнулся.
— Да, жизнь такая. Детям трудно купить жилье, зато легче родителей отправить в интернат.
Прошёл год. Он помогал тем, кто был слабее, и в этом находил странное утешение. Иногда ему казалось, что он искупает что‑то давнее.
В один из дней он почувствовал сильную усталость. Сел у окна и понял: возвращаться уже некуда. Квартира не его. Жизнь почти прожита.
Перед сном он снова подумал о колесе. О том, как легко однажды повернуть его, не задумываясь. И как неизбежно оно возвращается. Поздно было жаловаться на жизнь. Колесо замкнулось.