Я смотрела на обручальное кольцо на её пальце. Оно было широкое, массивное, с крупным бриллиантом — всё, что он когда-то говорил, что ненавидит в украшениях. Свет от люстры в ресторане разбивался о грани, слепил глаза. Я моргала, пытаясь заставить мозг сложить картинку воедино. Давид, мой Давид, сидел напротив, держа за руку эту женщину. А она смотрела на меня с такой жалостью, с таким пониманием, будто мы были старыми приятельницами.
— Алёна, я хочу тебе представить, — голос Давида звучал прилизанно, официально. — Мою жену, Викторию. Вика, это Алёна.
Он сделал паузу, и в этой паузе прозвучало всё.
— Мы с Алёной когда-то… многое значили друг для друга.
Женщина Виктория, наклонила голову. Её улыбка была тёплой, почти нежной.
— Давид много рассказывал, — сказала она. Её голос. Голос. Что-то знакомое щёлкнуло на задворках сознания, старая пластинка, которую я слышала давным-давно. — Я очень рада увидеть ту самую Алёну. Знаешь, у нас даже есть что-то общее.
Я не могла вымолвить ни слова. Я просто смотрела на неё. На её скулы, на разрез глаз, на манеру приподнимать бровь.
— Что… что общего? — выдавила я.
Виктория обменялась с Давидом быстрым взглядом. Он кивнул, давая добро. Её лицо стало серьёзным, сочувствующим.
— Наш отец, — тихо сказала она. — Аркадий Борисович Крылов. Он, наверное, никогда тебе не рассказывал про меня. Про свою младшую дочь от первого брака. Я — Вика Крылова. Твоя единокровная сестра.
Мир застыл. Звуки ресторана, звон посуды, смех, музыка, отступили, превратились в белый шум. Я видела, как шевелятся её губы, но единственное, что до меня доходило, было эхо в собственной голове: «сестра… сестра… сестра по отцу».
Давид наблюдал за моей реакцией, как учёный за подопытным кроликом. В его глазах не было ни раскаяния, ни ужаса. Было холодное любопытство. А потом — торжество. Я поняла. Это была не случайность. Это была месть.
Всё началось с письма. Электронного. От неизвестного адреса. «Алёна, тебе стоит знать. Твой бывший, Давид, женился. На твоей же сестре. Той, о существовании которой ты, скорее всего, не подозреваешь. Хочешь доказательств — приходи завтра в «Парижанку» в семь. Они будут ужинать».
Я думала, это чья-то больная шутка. У меня не было сестёр. Только мама, которая одна подняла меня, и образ отца в виде редких денежных переводов и одной выцветшей фотографии. Аркадий Борисович. Он ушёл, когда мне было три года. Создал новую семью где-то далеко. Мы не общались. Я даже не знала, есть ли у него другие дети. Мама на вопросы отмалчивалась, лицо её каменело.
Но любопытство, чёртово, ядовитое любопытство, грызло меня изнутри. Давид. Человек, с которым я прожила пять лет. Которого любила до потери рассудка и которого отпустила только потому, что он сам ушёл, заявив, что «нам нужна пауза». А через месяц я узнала, что пауза нужна была для молодой практикантки из его офиса. Его предательство стало той раной, которая так и не затянулась до конца. И вот теперь это письмо.
Я пришла в ресторан за полчаса. Устроилась за колонной, откуда был виден их столик. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. И вот они вошли. Давид — всё такой же уверенный, в идеально сидящем костюме. И она. Высокая, стильная, с той самой безошибочной «московской» выправкой, которой мне всегда не хватало. Они смеялись, он что-то говорил ей на ухо. На её пальце блеснуло золото.
Я сидела, вжавшись в стул, и чувствовала, как меняется реальность. Это была не случайная девушка. Она была… другой. Взрослее, спокойнее, с чувством собственного достоинства. И в её чертах, в жестах было что-то неуловимо знакомое. Я списывала это на самовнушение, на стресс.
Когда они закончили с основным блюдом, я не выдержала. Я подошла к их столику. Увидев меня, Давид не удивился. Он словно ждал.
— Алёна, — сказал он, и в его голосе прозвучали фальшивые нотки радости. — Какая неожиданная встреча!
После той чудовищной презентации в ресторане я не помнила, как добралась домой. Во мне бушевала ярость. Ярость на Давида, на эту женщину, на отца, на весь мир. Но под утро, когда адреналин схлынул, осталась одна леденящая мысль — проверить. Узнать правду.
Я нашла отца в соцсетях. Его профиль был скупым. Несколько фото с рыбалки, пара репостов. Но в списке друзей я увидела её — Викторию Крылову. На её странице были детские фотографии. И на одной из них, пожелтевшей, сканированной, я увидела его. Молодого Аркадия. Он держал на руках маленькую девочку с бантами и подписью «моя принцесса Викуся, 1995 год». Мне в 1995 было восемь лет. И у меня тоже была такая фотография с ним. Я поднялась, подошла к старому альбому мамы, нашла её. Тот же мужчина. Та же улыбка. Две его дочери. По разные стороны жизни.
Я позвонила отцу. Впервые за двадцать лет.
— Папа, это Алёна, — сказала я, и голос задрожал.
На том конце долго молчали.
— Алёна… Доченька, — произнёс он, смущённо. — Что случилось?
— У тебя есть дочь Виктория?
Молчание стало ещё громче.
— Есть, — тихо ответил он. — От первого брака. Мы… мы с её мамой развелись, когда она была маленькой. Я старался помогать, но… ты же понимаешь, новая семья, твоя мама… Зачем тебе это?
— Ты знаешь, за кого она вышла замуж? — спросила я, уже зная ответ.
Он вздохнул. Тяжело, устало.
— Знаю. За Давида. Твоего бывшего. Он приезжал ко мне, просил твоего разрешения на брак, говорил, что хочет всё сделать по правилам. Я думал… я думал, ты знаешь. Что вы всё выяснили. Что это… какая-то новая история.
Меня стошнило прямо там, у телефона. От его наивности, от этой паутины лжи.
Но в этом разговоре родилась крошечная, безумная надежда. Он не знал. Виктория, возможно, тоже не знала? Может, Давид всех обманул? Может, она так же жертва, как и я? Эта мысль дала мне силы двигаться дальше. Я решила поговорить с ней. Только с ней. Без Давида.
Я написала Виктории. Лаконично. «Нам нужно поговорить. Без Давида. Я знаю, кто мой отец».
Она ответила быстро. «Хорошо. Завтра, три часа, кофейня на Арбате».
Я пришла первой. Она вошла ровно в три. Без кольца. Выглядела натянуто, как струна.
— Спасибо, что пришла, — сказала я.
— Я тоже хотела поговорить, — она села, не снимая пальто. — Алёна, я… я не знала о тебе до прошлого года. Папа никогда не говорил. Я узнала случайно, разбирая старые бумаги. Нашла свидетельство о рождении. Со своим именем и… твоим. Я была в шоке.
У меня ёкнуло сердце. внушительный, всё-таки…
— А Давид? — спросила я, едва дыша.
Она опустила глаза, стала вращать пустую чашку.
— Когда мы с ним познакомились, он был для меня просто умным, интересным мужчиной. Он ухаживал красиво. Я влюбилась. А потом, уже когда мы стали серьёзно встречаться, я рассказала ему про отца, про тебя… что нашла сестру, но не решаюсь написать. Он был так поддержал… сказал, что поможет всё наладить.
Она подняла на меня глаза. В них стояли слёзы.
— А потом, через месяц, он признался. Что ты — не просто случайное имя из прошлого отца. Что ты — его бывшая. Та самая Алёна, которую он, как он сказал, «не мог забыть, но с которой всё было слишком сложно». Он сказал… он сказал, что наш союз — это судьба. Что мы, две сестры, полюбили одного мужчину, и теперь он должен сделать выбор. И он выбрал меня. Чтобы доказать, что прошлое — прошлое. Для начала всё с чистого листа. Мне показалось это таким… романтичным. Такая греховная, запретная связь, преодолённая во имя любви.
Я слушала и чувствовала, как почва уходит из-под ног. Она знала. Она знала с самого начала. И согласилась на эту игру.
— И встреча в ресторане? — прошептала я.
— Его идея, — быстро сказала она, и в её голосе впервые прозвучала нотка оправдания. — Он сказал, что нужно всё расставить на свои места. Что ты должна увидеть, что мы счастливы. Что нужно закрыть эту страницу для всех. А я… я поверила. Мне было неловко, страшно, но я так хотела верить, что это правильно.
Надежда, та хрупкая соломинка, рассыпалась в прах. Она не была жертвой. Она была соучастницей. Добровольной или обманутой — уже не имело значения. Удар был сокрушительным. Меня предали не один, а двое. Кровь и любовь сплелись в один тугой узел, душащий меня.
Я вышла из кофейни, и мир не перевернулся. Он стал чётким, резким, как после грозы. Вся жалость к себе, вся боль, всё недоумение — испарились. Остался только холодный, стальной стержень внутри. Я больше не была той Алёной, которую можно было предать и которой можно было морочить голову сказками о судьбе.
Я поняла стратегию Давида. Он хотел обладать всем. Мной — как памятником своей былой власти, своей «сложной любовью». И ею — как трофеем, доказательством, что он может получить даже сестру той женщины, которую, как он считал, не достоин забыть. Мы были для него двумя сторонами одной медали, двумя частями одного пазла, который он собирал в своей больной голове. А наша общая кровь лишь добавляла остроты его perverted чувству торжества.
Мне не хотелось мстить в обычном смысле. Кричать, разбивать машину, звонить начальству. Это было бы слишком мелко для масштаба его подлости. Мне нужно было лишить его самой основы этой игры — иллюзии контроля. И я знала, как это сделать.
Я снова встретилась с Викторией. На нейтральной территории, в парке. Она пришла, ожидая истерики, упрёков.
— Я не буду с тобой ругаться, — сказала я спокойно. — У меня к тебе один вопрос. Ты действительно любишь его? Или тебя зацепила эта история про «запретную любовь», про «выбор»?
Она смотрела на протоптанную дорожку.
— Я не знаю сейчас, — ответила она. — Раньше я была уверена. А теперь… теперь мне кажется, я вышла замуж за красивый сценарий. За историю, которую он мне продал. А ты в этой истории была злодейкой, которую он победил, выбрав меня.
— Он нас использовал, — сказала я просто. — Обеих. Как кукол для своей пьесы. Я выхожу из этой пьесы. А ты решай, хочешь ли ты в ней оставаться.
Я дала ей время. Сама же начала жить. Не напоказ, не для того, чтобы кто-то увидел. Я записалась на курсы, о которых давно мечтала, сменила причёску, нашла новую работу. Я не бежала от боли, я просто обходила её стороной, заполняя жизнь тем, что было важно лично мне. Моим собственным сюжетом. В этом была моя награда — обретение себя за пределами этой больной истории.
Через два месяца мне позвонила Виктория. Голос её был твёрдым, без дрожи.
— Я подала на разрыв брака, — сказала она. — Узнала, что у него была не только ты и не только я. Была ещё как минимум одна «сложная любовь» в другом городе. Он собирал нас, как коллекцию. Я показала ему доказательства. Он пытался говорить про судьбу, про ошибки… Но я уже не слушала. Алёна… я хочу попросить у тебя прощения. Не за него. За себя. За то, что позволила втянуть себя в это, зная правду.
— Тебе не у меня просить прощения, — ответила я. — У самой себя.
— Я знаю. Но спасибо, что тогда в парке не назвала меня дурой. Это… помогло увидеть всё иначе.
Мы положили трубки. Я не испытывала триумфа. Я испытывала лёгкость. Один из персонажей его пьесы окончательно сошёл со сцены, разрушив весь замысел режиссёра.
А через неделю позвонил он. Давид. Голос был сдавленным, злым.
— Довольна? — прошипел он. — Развалила мою семью. Натравила сестру на меня. Я же тебе говорил, что ты слишком сложная, слишком мстительная!
Я слушала его, и на душе было тихо.
— Я ничего не делала, Давид, — сказала я ровно. — Я просто перестала играть. Ты остался один на своей сцене. Со своими репликами. Играй дальше, если хочешь. Но без меня. И, судя по всему, уже без неё.
Он что-то ещё кричал в трубку, но я положила её на стол и пошла собираться. У меня было занятие. Моё. Не его. Не их. Моё.
Спустя полгода я получила открытку. Из Парижа. От Виктории. «Здесь здорово. Работаю в новой галерее. Папа приезжал в гости, много говорили. В том числе и о тебе. Он хочет написать. Если ты, конечно, не против. сначала:. Спасибо за всё. Твоя сестра. Вика».
Я держала открытку с видом на Эйфелеву башню. Не родная. Не выросшая рядом. Но сестра. По крови, которую мы не выбирали, и по боли, которую нам подарил один и тот же человек, научив, пусть страшной ценой, отличать правду от красивого вымысла.
Я не сразу решилась ответить отцу. Но через неделю отправила короткое СМС. «Можно попробовать. Медленно».
Ответ пришёл почти мгновенно. «Я готов ждать. Сколько потребуется. Папа».
Я положила телефон. Вышла на балкон. Город шумел внизу, жил своей жизнью, в которой больше не было места для чужих сценариев. Моя история только начиналась. И впервые за долгое время я с нетерпением ждала, что будет на следующей странице.