Вечернее чаепитие в семье Фроловых давно стало не просто привычкой, это был настоящий ритуал, не подлежащий обсуждению или отмене. В девять вечера, независимо от погоды за окном, усталости после рабочего дня или настроения, на кухне обязательно зажигался свет, ставился чайник и доставались аккуратно сложенные в буфете чашки. Началось всё ещё в первые дни совместной жизни Софьи и Олега, когда они только переехали в квартиру родителей мужа. Тогда Софье казалось, что это временно, на несколько месяцев, пока они не накопят на своё жильё. Но привычки, особенно чужие, иногда приживаются быстрее, чем собственные.
Инициатором этого чаепития всегда была Тамара Петровна. Свекровь говорила, что без вечернего чая день считается незавершённым. Она не могла лечь спать, пока не сделает несколько глотков крепкого чёрного чая, непременно горячего, с ломтиком лимона или с ложечкой мёда, в зависимости от самочувствия. Иногда к чаю подавалось печенье, иногда варенье собственного приготовления, аккуратно разложенное по маленьким розеткам. Всё было продумано до мелочей, словно время в этом доме вечером замедлялось.
Софью, впрочем, привлекал не сам чай. К чаю она относилась спокойно и могла бы обойтись без него. Но именно эти вечерние посиделки стали для неё чем-то новым, непривычным и в то же время удивительно тёплым. Главное здесь были разговоры. Разговоры, которых у неё никогда не было с собственной матерью.
Мама Софьи всегда жила в ритме вечной гонки. Утром быстрый завтрак, на ходу, чаще всего чашка кофе и бутерброд, съеденный уже в прихожей. Вечером такой же быстрый ужин, если вообще удавалось застать её дома. Работа, подработки, встречи, дела, какие-то бесконечные обязательства — всё это занимало её жизнь полностью. Софья росла рядом, но словно отдельно. Разговоры между ними сводились к бытовым вопросам: «Поела?», «Уроки сделала?», «Деньги на обед есть?» О душевных разговорах, о мечтах речи никогда не шло. Мать не приучила её к семейным ужинам, и сама Софья не знала, что это может быть иначе.
А у Фроловых было по-другому.
Тамара Петровна была женщиной основательной. В её мире не существовало спешки. Всё делалось размеренно, с чувством, с толком, с расстановкой. В доме всегда была идеальная чистота, но не та показная, а настоящая. Не стерильная, а уютная. Здесь не было гор ненужных вещей, разбросанной одежды или немытой посуды. Каждый знал свои обязанности и выполнял их без напоминаний.
Если кто-то поел, он обязательно мыл за собой тарелку и чашку. Если утром встал с кровати, заправлял её аккуратно, без складок. Если Михаил Львович вечером смотрел телевизор и выключал его перед сном, он первым делом вставал, подходил к дивану и поправлял покрывало, разглаживая его ладонями, словно это было не просто покрывало, а нечто большее, символ порядка и завершённости дня.
Софья первое время удивлялась. В её жизни раньше не было таких негласных правил. Она привыкла, что дома всё делается как получится, кто успел, тот и сделал. Здесь же всё было по-другому, и, что удивительно, её это не напрягало. Наоборот, успокаивало.
Она быстро втянулась. Через несколько месяцев уже не задумывалась, автоматически мыла за собой чашку, аккуратно складывала вещи, протирала стол после ужина. И каждый вечер садилась за стол вместе со всеми: с Тамарой Петровной, Михаилом Львовичем и Олегом.
За чаем говорили обо всём. Тамара Петровна любила вспоминать молодость, рассказывала, как они с Мишей только поженились, как жили в общежитии, как радовались каждой мелочи. Михаил Львович иногда подшучивал над женой, иногда делился рабочими историями, иногда просто слушал, кивая и улыбаясь. Олег чаще всего молчал, но видно было, что ему приятно находиться рядом с родителями, в этой спокойной, доброжелательной атмосфере.
Софья слушала и впитывала всё это, словно восполняя тот дефицит семейного тепла, который сопровождал её с детства. Она ловила себя на мысли, что ждёт этих вечеров. Что именно в такие моменты чувствует себя частью настоящей семьи.
Иногда она думала о том, как странно всё сложилось. Ведь она выходила замуж не за родителей Олега, а за него самого. Но именно здесь, в этом доме, рядом с этими людьми, она впервые почувствовала, что значит слово «дом» не как место, а как состояние.
Её не пугали правила дисциплина. Напротив, всё это придавало жизни ясность. Здесь не было хаоса, к которому она привыкла раньше. Здесь каждый знал своё место и уважал чужое.
Софья радовалась этому. Радовалась тому, что может вечером спокойно сесть за стол, не торопясь, не думая о том, что кто-то куда-то спешит. Радовалась тому, что можно поговорить, посмеяться, поделиться мыслями. Радовалась тому, что в этом доме было тепло не только от батарей, но и от людей.
Она привыкла к этим вечерам так же быстро, как привыкла к чистоте, к порядку, к негласным правилам.
Сообщение Тамары Петровны прозвучало неожиданно, хотя формально ничего необычного в нём не было. В тот вечер всё шло как обычно: чайник тихо закипал на плите, чашки уже стояли на столе, Михаил Львович аккуратно разложил печенье в вазочку, а Софья, как всегда, вытерла стол и присела на своё место. Разговор сначала шёл о пустяках: о погоде, о новостях, о каком-то сериале, который Тамара Петровна смотрела последние вечера. Софья слушала вполуха, привычно улыбалась, чувствуя знакомое умиротворение.
И вдруг Тамара Петровна, сделав глоток чая, поставила чашку и, как будто между прочим, сказала:
— Мы с Мишей тут подумали… Решили пожить на даче.
Софья сначала не сразу поняла смысл сказанного. Она даже переспросить не успела, в голове словно щёлкнуло что-то, но мысль ещё не оформилась. Олег поднял глаза на мать, Михаил Львович кивнул, подтверждая, что разговор серьёзный.
— Домик у нас добротный, — продолжила Тамара Петровна спокойно. — Газовое отопление есть, вода проведена. Не сарай какой-нибудь, а нормальный дом. А главное, вечером можно выйти во двор, посидеть, на природу посмотреть. Воздух свежий, тишина. При желании и огородом займёмся, а нет, так просто для души поживем.
Софья почувствовала, как внутри всё сжалось. Первым порывом было сказать: «А как же мы?» Слова уже почти сорвались с языка, но она вовремя себя остановила. Сидела, сжимая чашку в руках, и молчала. Она вдруг ясно поняла, что не готова к этому. Не готова остаться без этих вечеров, без привычного смеха Михаила Львовича, без рассказов Тамары Петровны, без ощущения, что за столом всегда есть кто-то ещё, кроме них с Олегом.
— А вы, молодые, — добавила свекровь, внимательно глядя на Софью, — привыкайте жить одни. Семья — это ведь не только родители рядом. Но традиции наши не забывайте.
Софья кивнула, хотя внутри всё протестовало. Ей казалось, что у неё забирают что-то очень важное, к чему она только успела привыкнуть и что стало для неё опорой. Она не представляла вечеров без этих разговоров, без тихого, уютного шума на кухне, без ощущения, что дом полон.
Но вслух она ничего не сказала. Слишком уж по-домашнему спокойно и уверенно говорила Тамара Петровна, словно решение было принято давно и обсуждению не подлежало.
Переезд свёкров случился быстро. Как-то незаметно в доме стало тише. Исчез привычный ритм: больше не было шагов Михаила Львовича по вечерам, не слышалось, как Тамара Петровна гремит чашками, готовя чай. Софья ловила себя на том, что по привычке в девять вечера поглядывает на часы и идёт на кухню, а потом останавливается, понимая, что теперь всё по-другому.
Первые вечера они с Олегом сидели за столом молча. Чай заваривали, чашки ставили, но разговор не клеился. Не потому, что им нечего было сказать друг другу, а потому, что исчез тот самый фон, та семейная наполненность, к которой Софья так привыкла. Тишина давила. В ней было слишком много пустоты.
Постепенно разговоры всё-таки появились. Они стали более личными, откровенными, но уже не такими, как раньше. Не было того ощущения общего круга, где каждый делится своим, а остальные слушают. Теперь это был диалог иногда тёплый, но как ой-то неловкий.
Софья привыкла и к этому. Она вообще умела привыкать. С детства научилась подстраиваться под обстоятельства. Если так надо, значит, так и будет.
Со временем Олег всё чаще стал говорить о детях. Сначала вскользь, словно проверяя почву. Потом всё увереннее, с воодушевлением. Он рассказывал, как мечтает о большой семье, о том, чтобы за столом снова было шумно и весело, как раньше. Говорил, что хочет, чтобы в доме снова звучал смех, чтобы по вечерам было кому задавать вопросы, рассказывать сказки, делиться новостями.
— Представляешь, — говорил он, улыбаясь, — сидим мы, а вокруг бегают наши дети. Шумно, весело. Как в детстве.
Софья слушала его и чувствовала, как внутри поднимается тревога. Ей было немного страшно. Она смотрела на подруг и коллег, которые приходили на работу вымотанные, с тёмными кругами под глазами. Все разговоры у них крутились вокруг детских садов, больничных, бессонных ночей и бесконечных домашних дел.
Анжела из бухгалтерии так вообще почти постоянно была на больничном. Дочка у неё то с температурой, то с кашлем, то с очередным вирусом. Анжела жаловалась, что не высыпается, что сил нет ни на что, что вечером начинается настоящая катавасия: приготовить, убрать, уложить, снова встать, снова успокоить.
Софья всё это видела и запоминала. Она боялась потерять себя, боялась усталости, боялась, что жизнь превратится в бесконечный круг обязанностей. Но вслух она ничего не говорила. Ведь каждая женщина должна стать матерью, так считалось. И она не хотела выглядеть эгоисткой в глазах мужа.
Когда она узнала о беременности, Олег был на седьмом небе от счастья. Он буквально светился. Обнимал её, целовал, всё время говорил о будущем. Мечтал, как будет носить ребёнка на руках, укачивать, гулять с коляской. Он одинаково хотел и дочку, и сына, главное, чтобы здоровый.
Софья смотрела на него и старалась разделить эту радость. Временами у неё получалось. Временами, нет. Но она старалась.
Осень наступила незаметно. Листья пожелтели, дни стали короче. У Софьи уже был третий триместр. Она стала быстрее уставать, чаще прислушиваться к себе, к своему состоянию. В тот день она была на приёме у врача, поэтому задержалась. Возвращалась домой медленно, с тяжёлой сумкой в руке, думая о том, что скоро всё изменится окончательно и бесповоротно.
Дом встретил Софью тишиной. Не той уютной, вечерней, к которой она привыкла, а напряжённой, настороженной, будто воздух внутри квартиры сгустился. Она разулась, повесила пальто, медленно прошла в комнату и сразу заметила Олега. Он сидел на диване, уставившись в одну точку. Телевизор был выключен, телефон лежал рядом, но видно было, что он даже не пытался в него смотреть.
— Олежек, — осторожно сказала она, кладя сумку на стул. — Я задержалась у врача. Всё нормально. И… через две недели я ухожу в декрет.
Она улыбнулась, ожидая привычной реакции: радости, объятий, вопросов. Но Олег даже не повернул голову. Он молчал. Софье стало не по себе. Она подошла ближе, села рядом.
— Ты меня слышишь?
Он вздохнул, медленно встал и начал ходить по комнате. Из угла в угол, словно не мог найти себе места. Софья следила за ним взглядом, чувствуя, как внутри начинает нарастать тревога.
— Сонь… — наконец сказал он, остановившись у окна. — Тут отец звонил.
Софья напряглась.
— И?
— Они с мамой хотят, чтобы мы поменялись местами.
Она не сразу поняла смысл слов.
— В каком смысле… поменялись? — переспросила она.
— В прямом. Они устали жить на даче. Говорят, возраст, давление, неудобно. А нам, мол, молодым, легче привыкнуть. Тем более с малышом.
Слова падали одно за другим, но Софья словно не могла их собрать в одно целое. Её будто сковало. Она сидела, не шевелясь, и смотрела на мужа.
— Подожди… — медленно произнесла она. — Ты хочешь сказать, что они предлагают нам переехать на дачу, а сами вернутся в город?
— Да, — ответил Олег. — Папка говорит, что тебе прогулки будут нужны. Свежий воздух. Не этот загазованный город. И мне до работы недалеко будет добираться. Всё логично.
— Логично… — повторила Софья, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения. — А с чего это вдруг они так резко передумали?
Олег пожал плечами.
— Ну… устали. Давление у отца, у мамы головные боли. Да и правда, с коляской тебе будет тяжело по этажам таскаться. А там двор, простор. Сынок подрастёт, будет ножками бегать.
Слово «сынок» резануло слух. Всё внутри Софьи сжалось.
— Подожди, — сказала она, — но они же сами решили жить на даче. Говорили, как им там хорошо. Почему мы должны менять свою жизнь?
— Сонь, — устало сказал Олег, — ну это же временно. Попробуем. Не понравится, снимем квартиру.
Софья смотрела на него и не узнавала. Раньше он всегда советовался с ней, обсуждал решения. А сейчас словно просто ставил перед фактом.
— Я хочу сама поговорить с Тамарой Петровной, — сказала она.
— Конечно, — пожал плечами Олег. — Звони.
Она набрала номер. Гудки тянулись долго. Софья уже хотела сбросить, когда наконец услышала знакомый голос.
— Алло.
— Тамара Петровна, здравствуйте. Это Софья.
— Сонечка… — в голосе свекрови слышалась усталость. — Ты уже знаешь о нашем решении?
— Олежек рассказал, — ответила она. — Но я не понимаю… почему нам нужно меняться местами? Вы возвращайтесь, будем жить, как раньше. Всё ведь было хорошо.
В трубке повисла пауза.
— Нет, дорогая, — наконец сказала Тамара Петровна. — Как раньше уже не получится.
— Почему? — почти шёпотом спросила Софья.
— Родится малыш. Будут крики, плач. А у Миши давление. Ты же знаешь. Да и у меня постоянно головные боли. Без сна я совсем свалюсь.
Софья слушала и чувствовала, как что-то внутри неё рушится.
— Но… — попыталась она возразить, — мы можем помочь. Я…
— Нет, Сонечка, — мягко, но твёрдо перебила свекровь. — Внук пусть растёт на свежем воздухе. Тут ему будет полезнее. И вам спокойнее.
Разговор закончился быстро. Тамара Петровна попрощалась, пожелала здоровья и повесила трубку. Софья ещё какое-то время держала телефон в руках, глядя в пустоту.
Она опустилась на диван. В животе малыш вдруг стал активно толкаться, словно чувствовал её состояние. Софья машинально положила руку на живот, стараясь успокоиться.
— Сонь, — подошёл Олег, — давай попробуем. Ну правда. Не понравится, снимем квартиру. Я не хочу, чтобы ты переживала.
Она подняла на него глаза. В них не было слёз, только усталость.
— Ты уже всё решил, да? — тихо спросила она.
— Я хочу, чтобы нам было лучше, — ответил он.
Она старалась улыбнуться. Спорить не было сил. Да и смысла, как она поняла, тоже.
Переезд состоялся через неделю. Всё произошло быстро, почти механически. Коробки, сумки, пакеты. Тамара Петровна помогала собирать вещи, давала советы, следила, чтобы ничего не забыли. Михаил Львович молчал, но был бодр и собран.
Софья чувствовала себя пассажиром, которого просто пересаживают с одного места на другое, не спрашивая, удобно ли ему.
Тамара Петровна приехала вместе с ними. Не просто как гостья, а как хозяйка, которая знала здесь каждый угол. Она уверенно открывала двери, включала свет, сразу же начала распоряжаться, но без нажима, спокойно, привычно, будто всё так и должно быть. Софья шла следом, чувствуя усталость и странное облегчение одновременно. Домик оказался действительно добротным: тёплым, ухоженным, с аккуратной верандой и широкими окнами.
— Вот сюда лучше поставить комод, — говорила Тамара Петровна, указывая рукой. — А кровать разверните, чтобы не сквозило. Сонечка, тебе сейчас важно, чтобы спина была в тепле.
Она помогала расставлять вещи, раскладывать одежду, показывала, где что лежит, словно заранее готовила их к жизни без себя. Софья ловила себя на мысли, что свекровь всё делает слишком правильно, продуманно, будто сценарий уже давно написан.
Потом Тамара Петровна вывела Софью на улицу.
— Вот здесь можно гулять, — сказала она, показывая тропинку, уходящую вдоль забора. — Места тихие, люди приличные. Бояться тебе нечего. Вон там лесок, дальше речка. Воздух… сама видишь какой.
Софья глубоко вдохнула. Воздух действительно был другим, свежим, прозрачным. И на душе стало чуть легче. Может, она действительно зря накручивает себя? Может, всё не так страшно, как ей казалось?
К вечеру Тамара Петровна, как ни в чём не бывало, поставила чайник. Софья даже вздрогнула от этого звука, такого знакомого, родного. Чаепитие. Значит, не всё потеряно. Значит, они всё ещё семья.
Они сели за стол. Тамара Петровна улыбалась, Михаил Львович был в хорошем настроении, шутил, словно ничего не произошло. Софья ловила себя на том, что ждёт какого-то объяснения, какого-то разговора, но вместо этого услышала совсем другое.
— Дети мои дорогие, — начала Тамара Петровна, поставив чашку на блюдце. — Вот ключи от квартиры вам придётся вернуть.
Софья замерла. Она не сразу поняла смысл сказанного. Олег тоже.
— Как вернуть? — вскочил он со стула. — Зачем? У вас же свои есть!
Тамара Петровна посмотрела на сына спокойно, без тени смущения.
— Затем, чтобы у вас не появилось желания вернуться назад. Теперь это ваш дом. Вы тут хозяева. А городская квартира наша с папой. И нам решать.
Слова прозвучали резко, даже жёстко. Софья почувствовала, как по спине пробежал холодок. Олег полез в карман, достал связку ключей и с силой швырнул их на стол.
— Забирайте! — с обидой сказал он.
— Вот умница, — Михаил Львович встал и похлопал сына по плечу. — Так и надо.
Потом он повернулся к Софье.
— А ты, Сонюшка, чего сидишь? Тяжело подниматься? Скажи, где ключ, и я сам его возьму.
Софья смотрела на родителей мужа и не могла поверить в происходящее. Эти люди ещё недавно казались ей воплощением спокойствия, мудрости, семейного тепла. А сейчас перед ней были совершенно другие, холодные, расчётливые, уверенные в своей правоте.
— Там… в сумочке, — тихо сказала она.
Михаил Львович бодро подошёл к вешалке, достал ключ, аккуратно положил его себе в карман и улыбнулся, будто сделал что-то правильное.
— Ну, дети, — сказал он, — в добрый путь.
Чемоданы уже стояли на веранде. Софья даже не заметила, когда их туда вынесли. Всё происходило слишком быстро.
— Обживайтесь, — добавила Тамара Петровна. — И не хнычьте.
Они ушли. Софья закрыла за ними дверь и ещё какое-то время стояла, не двигаясь. Дом вдруг показался ей слишком большим и пустым. Олег вышел проводить родителей, долго стоял у ворот, глядя им вслед. Потом вернулся, подошёл к Софье и обнял её.
— Лапочка, — сказал он мягко. — Тебе сейчас нельзя нервничать. Если ты не хочешь здесь жить, мы можем снять квартиру. А этот домик будет нашей дачей.
Софья подняла на него глаза.
— Отец сказал, что перепишет дом на меня, — продолжил он. — Родители об этом не узнают. Ноги их здесь больше не будет. И хочешь узнать почему?
Она подняла на мужа глаза.
— Тут соседка есть… взбалмошная. Начала к отцу подкатывать. Он ей отказал. Ну ты же видишь, что мои родители до сих пор любят друг друга. Она разозлилась и сказала, что житья им здесь не даст.
Софья слушала и не знала, что чувствовать. Всё это звучало странно, нелепо, словно оправдание.
— Ладно, — сказала она наконец. — А ключи зачем было отбирать?
— Отец сказал, чтобы дом всегда был жилым, — ответил Олег. — А не пустовал.
Софья смотрела на мужа. Щёки её пылали. Она вдруг поняла, что точка уже поставлена. Исправлять что-то было поздно. Оставалось только одно: привыкать.