— Девушка, вы дверью не ошиблись? — этот голос, холодный, как лед из морозилки, до сих пор звенит у меня в ушах. Я тогда просто зашла погреться. Январь, мороз лютый, а я в своем пальтишке, которое еще Горбачева помнило. И тут она. Анжела. Бейджик золотой, взгляд — как у прокурора. В воздухе пахло сандалом и... деньгами. Такими деньгами, которых у меня и в мечтах не было. Я смотрела на то зеленое платье из атласа, а видела в отражении только свою нищету.
Она скривилась. Знаете, так едва заметно, будто лимон съела. "У нас тут вещи дорогие, — процедила она, — сомневаюсь, что вам что-то подойдет". Я сглотнула. Руки задрожали, кошелек с трещинкой на сгибе жёг ладонь. Неужели я всегда буду для них просто пылью на мраморе? Тогда я еще не знала, что через год этот самый мрамор будет принадлежать мне.
Первый месяц после того унижения был адом. Натуральным таким адом, с серой гарью в легких. Я работала на трех работах. Днем — отчеты в конторе, вечером — полы в аптеке под бдительным оком камер, ночью — фриланс до кровавых мальчиков в глазах.
Свекровь? О, та вообще не стеснялась. "Никчемная ты, Лена, — говорила она, медленно помешивая чай в фарфоровой чашке. — Даже на платье приличное заработать не можешь, только по бутикам позоришься, людей пугаешь". Муж молчал. Просто отворачивался к стенке. Понимаете, этот звук... когда человек просто вздыхает и закрывает глаза, будто тебя нет? Хуже любого крика.
К месяцу третьему я забыла, что такое сон. Глаза стали как у человека, который не спал неделю — красные, сухие, злые. Я нашла нишу в логистике, о которой другие только шептались. Рискнула всем. Взяла кредит под залог маминой квартиры. Руки тряслись так, что ручку едва держала, когда подписывала бумаги. Дура? Наверное. Но внутри что-то горело. Знаете, такое чувство, когда тебе уже нечего терять? Вообще нечего.
Я вгрызалась в каждый контракт. Каждую копейку — обратно в оборот. Себе — только доширак и самый дешевый кофе из автомата, от которого изжога такая, что выть хочется. Похудела на десять килограмм. Одежда висела мешком, старым таким, серым, но взгляд... взгляд изменился. Стал как сталь. Холодный и режущий.
Прошло полгода. Ровно полгода. Я вошла в тот же бутик. Но уже не греться. На мне был костюм, который стоил как половина этого магазина, — тяжелый шелк, идеальный крой. И каблуки. Цок-цок по мрамору. Звук триумфа.
Анжела стояла у тех же вешалок, поправляла какой-то пиджак. Она не узнала меня сначала.— Добрый день, могу я вам помочь? — начала она свою дежурную песню, расплываясь в фальшивой улыбке, и вдруг осеклась.
Ее лицо... Господи, это надо было видеть вживую! Оно сначала пошло некрасивыми красными пятнами, а потом стало белым, как мел на школьной доске. Руки у нее задрожали, она выронила планшет. Прямо на пол. Бряк! Тишина. Звенящая такая, густая. Она смотрела на мои часы, на сумку из крокодиловой кожи, на то, как я держу спину.— Елена Сергеевна? — прошептала она. Голос сорвался, превратился в какой-то жалкий, сиплый писк.
Я подошла вплотную.
Почувствовала этот запах сандала. Теперь он меня не пугал, он меня забавлял.
— Помните, Анжела, вы сомневались, что мне что-то подойдет? — спросила я тихо, почти нежно.
Она открыла рот, как рыба, выброшенная на берег. Хватала воздух, а сказать ничего не могла. Руки мелко-мелко дрожали, она пыталась спрятать их за спину, но куда там. Ее всю колотило.
Теперь я не просто покупательница. Я пришла сюда с документами о праве собственности на помещение. Владелец сети решил продать этот филиал из-за долгов, и я… ну, вы поняли. Сделка закрылась вчера.
— Анжела, — сказала я, глядя ей прямо в зрачки, — соберите вещи. Прямо сейчас.
Она начала что-то лепетать про детей, про ипотеку, про то, что она "просто выполняла инструкции руководства". Но я была тверда. Без капли сомнения. Хватит. Натерпелась.
— Я не увольняю вас, — добавила я, наслаждаясь каждой секундой этого момента. — Я перевожу вас на склад. В самый дальний подвал. Там как раз нужно пыль протирать на старых коробках. Вы ведь так любите порядок и "достойных" людей, правда? Вот и будете наводить чистоту в тишине.
Она стояла, буквально вжавшись спиной в вешалку с тем самым зеленым платьем, которое когда-то казалось мне вершиной мира. Теперь оно выглядело просто тряпкой. Справедливость? Да. В самом чистом, концентрированном виде. Теперь она работает на меня. И каждый день, приходя на смену, она будет видеть мой успех. Это лучший приговор.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ. Те, кто называл меня худшей невесткой и никчемной женой, теперь стоят в очереди, чтобы просто попасть ко мне в кабинет на пять минут.
Свекровь? О, это отдельная песня. Она теперь звонит каждый божий день. Голос такой медовый, аж приторно, аж тошно становится. Просит помочь с ремонтом на даче, жалуется на давление и на то, что "никто её не понимает, кроме Леночки". Я слушаю. Иногда даже отвечаю. Но денег не даю. Ни копейки. Пусть сама зарабатывает, она же всегда была такой "умной" и "правильной" за чужой счет.
Муж… муж ушел через месяц после моей первой крупной сделки. Не выдержал моего триумфа, бедняга. Оказалось, ему нужна была удобная, тихая мышка под плинтусом, а не львица, которая сама диктует правила. Ну и скатертью дорога. (Честное слово, ни капли не жалею, даже дышать легче стало).
Я смотрю сейчас в окно своего офиса на двадцатом этаже. Весь город у моих ног, в огнях и суете. Я помню то ледяное чувство пустоты в груди, когда на меня орали в бутике и когда дома вытирали об меня ноги. Теперь там… тишина. Гордая такая, спокойная тишина.
Я купила то зеленое платье. Просто чтобы оно висело у меня в кабинете как напоминание. Оно мне теперь даже мало — я стала другой, я выросла из него во всех смыслах.
А вы? Вы бы смогли проглотить такую обиду и превратить её в топливо для своего взлета? Или так и остались бы стоять на морозе, глядя на чужую роскошь через стекло? Решайте сами. Моя история только начинается. И теперь я сама выбираю, кому открывать дверь.
Ну да. Вы когда-нибудь чувствовали себя… пустым местом?
Знаете, как будто вас нет? Я вошла в этот бутик просто погреться. Мороз пробирал до костей, а я… ну, я просто хотела посмотреть на то платье. Зелёное, и такое, из атласа. Давно на него заглядывалась.
Как сейчас помню этот скрип двери. Бутик, как бутик. Тихо, дорого. Пахло… дорого. Вот только сандалом каким-то, не моим. Ну да.
И тут она. Вот Анжела. Как сейчас помню это имя на её бейджике. Как будто специально вынырнула из-за вешалок. Высокая, худая. Как все эти… они. Цокот каблуков по мрамору – это был её гимн.
– Могу я вам помочь? – это прозвучало как вопрос, а на самом деле… приговор.
Я сглотнула. Посмотрела на платье, потом на неё.
– Просто смотрю.
Она скривилась. Легко, почти незаметно. Но я увидела. Презрения, но вот… Я всё вижу, когда дело касается… меня.
– У нас сегодня новое поступление, – пропела она, как будто предлагала кирпич купить. – Что-нибудь подойдёт.
Сомневаюсь, что вам. И знаете, что самое мерзкое? Она не сказала это грубо. Она сказала это… как факт. Как будто это очевидно. Как будто у меня на лбу написано: "Нищебродка".
– Но вы можете посмотреть на распродаже, – она кивнула в сторону вешалки с какими-то… тряпками. – Там бывают неплохие вещи. Для… вашего типа.
Я смотрела на неё. И внутри… знаете, такой… Потому что она права. Я выглядела жалко. Старое пальто, пыльный подол. Трещинка на кошельке. Развод… выпил все соки. И деньги. Вот только…
– Спасибо, – прошептала я. И отвернулась. К платью.
Зелёный атлас манил меня, как… как надежда. Как обещание другой жизни. Я провела рукой по ткани. Холодная, гладкая. Как… мечта.
– Девушка, это платье стоит больше, чем ваша…
Она это сказала… громко. Достаточно громко. И я почувствовала, как кровь прилила к лицу. Стыд. Такой липкий, противный. Хотелось просто исчезнуть. Раствориться в этом дорогом воздухе. Я посмотрела на свои руки. Не мои руки. Руки… неудачницы.
И тут… тишина. Только её довольное лицо. А я… я… После всего этого… дерьма. После этих… четырнадцати… Ну, знаете. Развод, слёзы, истерики… И вот… я здесь. В этом чёртовом бутике. Чувствую себя… никем.
Но? Нет. Я не уйду. Нет.
Я медленно… Анжеле. Она ждала, что я убегу. Что я заплачу.
Я сделала глубокий вдох. И улыбнулась. Знаете, так… злобно.
– А я, пожалуй, померю, – сказала я. И достала из сумки… старый, потрепанный блокнот. Тот самый… с моими планами. Планами на жизнь. Которую я…
И тут зазвонил телефон. Номер незнакомый. "Неизвестный" высветилось на экране.
– Алло?
– Марина Сергеевна?
Я вздрогнула. Никто не называл меня так… официально. Разве что в банке, ну и… Но там обычно предлагают кредит.
– Да, это я. А кто это?
– Это юрист компании «Агро Инвест».
«Агро Инвест»… Где-то я это слышала. Или видела. Мелькнуло что-то в памяти. Но что?
– Слушаю вас.
– У нас для вас… интересное предложение. Касательно акций.
Акций?
Господи, да я последний раз акции… Какие у меня могут быть акции?
— Вы, наверное, ошиблись, — вот что я хочу сказать… — У меня нет никаких акций.— Марина Сергеевна, — как раз наоборот, — ответил он. — Согласно нашим данным, вы являетесь владельцем крупного пакета акций…
Он назвал название. Что-то до боли знакомое. И тут… как током ударило. Станции агрохолдинга… Помню, как сейчас помню. Кризис. Денег нет. Еле концы с концами свожу.
А тут… Виктор. Бывший муж. Звонит.— Марина, — говорит, — тут такое дело… Станции агрохолдинга продают за бесценок. Ну, ты же понимаешь… кризис. Никому не нужны эти убыточные предприятия. Но если сейчас вложиться…
Виктор всегда умел убеждать. Особенно, когда ему что-то нужно было. Я тогда работала на трех работах. Утром – уборщицей в офисе. Днем – продавцом в магазине. Вечером – няней у богатых. Сил не было. Хотелось просто… лечь и умереть. Но… ради будущего. Ради него. Чтобы он мог… Вложила все свои. До копейки. Последнее отдала.
А он… Он ушел. К другой. Молодой, красивой, успешной. Забрал все, что было. Оставил ни с чем.
Помню, как сидела на кухне, вот что я хочу сказать… — смотрела в окно. И думала: «Зачем? Зачем все это? Зачем я жила? Кому это нужно?»
А потом… Он позвонил. Сказал, — вот что я хочу сказать… — что… сожалеет. Что так получилось. Что он… любил меня. Но… жизнь… Я тогда просто бросила трубку. И разревелась. Как белуга.
И вот… спустя столько лет… Звонок юриста. Акции. Оказывается, те самые станции… которые я тогда купила за бесценок… взлетели в цене.
— Марина Сергеевна, — продолжал юрист, — мы готовы выкупить ваши акции по… очень выгодной цене. — Он назвал сумму. Я чуть не упала. Таких денег я в жизни не видела.
Внутри все закипело. Знаете, такой холодный огонь. Злость. Обида. Несправедливость. Я ведь… Я отдала ему все. Все свои силы, все свои деньги, всю свою жизнь. А он… Он просто выбросил меня. Как старую тряпку. А теперь… Теперь я могу купить его. Вместе со всеми…
— Я подумаю, — сказала я. И положила трубку. В голове крутилась только одна мысль. Теперь… Теперь я богаче его. В десять раз. И это только начало…
И тут… звонок в дверь.
И вот я стою, смотрю на этот блестящий золотой шильдик на двери: "Анжела. Эксклюзив. " Эксклюзив, мать его. А я? Я что, не эксклюзив? Три дня назад я бы, наверное, разревелась прямо здесь, на этом стерильно белом мраморном полу. Чувствовала бы, как ноги подкашиваются, как к горлу подступает комок. Но сегодня… сегодня я стою. И смотрю.
— У вас запись? — спрашивает девушка у стойки, даже не поднимая глаз от маникюра, — вот. Ее ногти — ярко-розовые, как у куклы Барби, а я помню, как мои пальцы тогда, три месяца назад, были исцарапаны, в земле, в грязи, — в отчаянии, — Клиентов без записи не принимаем.
— И тем более... — она наконец бросает на меня взгляд, скользит по моему старому, пыльному пальто, по трещинке на моем кошельке, который я не меняла уже лет пять. —... таких.
Её губы тронула ухмылка. Запах её духов — какой-то приторный цветочный кошмар, въедающийся в сознание. Анжела. Она думает, что эксклюзивна. Думает, что я пришла просить, унижаться. О, мама… как она ошибается.
— Мне нужен владелец, — говорю я. Голос мой ровный. На удивление ровный. Не дрожит. Не срывается. Только внутри, где-то глубоко, что-то скручивается. Не страх. Не обида. Это… другое. Холодное. Острое. Как осколок стекла.
— Скажите Анжеле, что звонила Марина Сергеевна.
Девушка замирает. Её глаза широко распахиваются. Она смотрит на меня так, будто увидела привидение. Или, может, её кукольные мозги просто не могут обработать информацию. Марина Сергеевна. Это имя. Это слово. Оно заставляет её вздрогнуть, как будто я только что достала пистолет.
— М-марина Сергеевна? — она запинается. Её розовые ногти перестают стучать по стойке. Тишина в зале такая густая, что слышно, как шелестят вешалки в глубине. — Подождите...
Она вскакивает, роняет пилочку. Слишком резко. Слишком испуганно. Я чувствую её панику. А я? Я просто стою. Смотрю на неё. На эту её кукольную жизнь, построенную на чьих-то слезах. На чьей-то боли. Моей боли.
— Я сейчас позову, — шепчет она. — Только... пожалуйста. Не надо.
Не надо чего? Не надо напоминать ей, кто я? Не надо напоминать ей, что всё это — её, но не совсем её? Что под этой роскошью, под этими дорогими шмотками, под этим запахом сандала и успеха — там, внизу, лежит гнилое основание. И я знаю. Я знаю, как заставить всё это рассыпаться.
И тут. В этот самый момент.
— Марина Сергеевна? — Анжела смотрит на меня. Как на покойника. Пахнет сандалом. Тошнотворно. Как же от передозировки сладкого. Она мечется взглядом. Ищет поддержку. Сзади маячит охранник. Бугай. Накачанный. Бесполезный.
— Я сейчас… я позову… — лепечет она. Голос дрожит. Вот дура. Зачем? Её выдает всё. Резкие движения. Бегающий взгляд. Слишком много суеты. Как будто пытается сбежать. От меня? От себя?
А я стою. Смотрю. На её розовые ногти. На кольцо с бриллиантом. Фальшивка. Наверняка. Всё в ней – фальшивка. Как сейчас помню. Скрип двери. Её голос. "Ты здесь никто". В лицо. Прямо в лицо.
Мои руки. Они дрожат. Но не от страха. Нет. От предвкушения. Я подошла к стойке. Ближе. Слишком близко. Почувствовала дешёвый блеск для губ.
— Не нужно никого звать, — сказала я тихо. — Мы же можем поговорить, как взрослые люди?
Она сглотнула. Запах хлорки ударил в нос. Свежевымытый пол. Как в морге.
— О чем… о чем нам говорить?
И вот тут я улыбнулась. Широко. Искренне. Как умею только я. Когда знаю.
— О франшизе, Анжела. О помещении. Я же слышала, вы хотите продать.
Она побледнела. Еще сильнее. Как будто я сорвала с нее маску. Показала её истинное лицо. Лицо загнанного зверька.
— Это… это не ваше дело, — прошептала она.
— О, поверьте, теперь это – моё.
И тут я достала из сумки бумаги. Те самые. С предложением. От других инвесторов. С суммами. С условиями.
Стойку. Положила их прямо перед ней.
— Я думаю, мы можем договориться.— Цена вопроса?
Тишина. Только шелест шелковых вешалок. И ее дыхание. Прерывистое. Испуганное.
Внутри все закипело. Холодный огонь, вот только… Знаете, такой. Когда ты знаешь, что вот он. Момент. Когда ты вот можешь взять все. И даже больше.
— Вы… вы не понимаете…— О, я понимаю все, Анжела. Я понимаю, что вы в отчаянии. Я понимаю, что вам нужны деньги. И я понимаю, что я – ваш единственный шанс.
И тут я сделала паузу. Специально. Чтобы она почувствовала. Всю глубину моего превосходства.
— Так сколько? Вы говорите, я не могу себе позволить?
А в этот момент в холл влетает курьер.
— Марина Сергеевна? Вам посылка!
"Уволить Анжелу…" И как я ее теперь выгоню? Прямо вот так?
— Марина Сергеевна, ну, пожалуйста! У меня же кредиты! Трое детей! Куда я пойду?
В реальность меня вернул… Я помню этот запах. Это запах моей прошлой жизни. Жизни, где я умоляла о пощаде. Жизни, где у меня не было ничего.
— Анжела, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал… И у меня тоже были кредиты. И дети. И никто меня не жалел.
Она поднимает на меня заплаканные глаза. Красные, опухшие. Как у побитой собаки. Смотреть тошно. Или жалко?
— Но я же всегда вам! Всегда! – хлюпает она носом. – Все сплетни про вас, все… Я молчала!
Предана? Да она первая бежала к шефу с моими отчетами, когда я в декрете была! С ним, как сейчас помню этот… Тогда еще с ним… Моим мужем.
— Ты забыла, кто меня предал? Кто меня выставил дурой на всю Москву? – спрашиваю тихо, но так, что она вздрагивает.
— Молчи.
Внутри все кипит. Холодный огонь. Тот самый, который помогает принимать. Правильные решения.
И… Лет пять назад. Умоляющую бывшего мужа не выгонять меня из квартиры. Плачущую от бессилия. Чувствую, как снова сжимается горло, как не хватает воздуха. Как тогда. Нет. Больше никогда.
Я решаю. Не увольнять. Пока.
— Анжела, – говорю, – сегодня вы работаете.
Она смотрит на меня, не понимая. В глазах – надежда и страх.
— Сегодня вы будете мыть полы. Все полы в этом бутике. Чтобы понять цену чистого пола. Чтобы понять, что такое настоящий труд.
Встаю, достаю из кладовки швабру и тряпку. Бросаю ей под ноги.
— Приступайте.
И тут звонок. Телефон вибрирует в кармане. Незнакомый номер.
— Алло?— Марина Сергеевна? Это… это Иван. Ваш… бывший муж.
Внутри все замирает. Иван? Зачем он звонит? Что ему нужно?
— Слушаю, – говорю, стараясь…— Я… я хочу с тобой встретиться. У меня есть кое-что.
И тут я вижу, как в бутик заходит женщина. Высокая, стройная, в дорогом пальто. А за ней… Он. Мой бывший муж. И ведет ее прямо ко мне. За руку. И тут я понимаю…
— Марина Сергеевна, это Виктор. Тот самый, который… помог вам здесь оказаться.
Он стоит передо мной. Будто не он вытирал об меня ноги, пока я ползла к своей цели. Виктор. В дешевом, ладно сидящем костюме.
В старом кошельке, с трещинкой на. Пыльный подол старого плаща. Боже… как я могла его бояться?
«Виктор?» — приподнимаю бровь. В голосе ни капли удивления, только ледяная вежливость. «Не ожидала. Что привело?»
Вот только сама… Пять лет прошло. Пять лет ада, боли, унижений. Как сейчас помню этот скрип половиц в нашей старой квартире. Запах дешевого кофе, который я варила ему по утрам. Его ухмылка, когда он говорил, что я никогда ничего не добьюсь.
«Я…» — Тут такое дело… Внутри все кипит, знаете, такой… хочется закричать, разбить что-нибудь, выплеснуть всю эту боль, которая годами копилась во мне. Но нельзя. Я – Марина Сергеевна. Владелица этого бутика. И я не позволю какому-то… Витьку испортить мне этот момент.
«Говорите, Виктор. Время – деньги.»
Он переминается с ноги на ногу. Смотрит на золотую табличку на двери моего бутика. Читает название. И, кажется, осознает, что я – это уже не та Марина, которую он знал.
«Моя… э… подруга, — он кивает в сторону высокой блондинки в дорогом пальто, — вот что я хочу сказать… хочет купить то самое платье. Которое вы отказались продать.»
Я смотрю на эту блондинку. Высокая, стройная, ухоженная. Наверное, думает, что ей все дозволено. Такие, знаете, привыкли получать все, что захотят. Пальцы сжимаются в кулаки.
«Платье не продается», — отрезаю.
«Но… Марина!» — взрывается Виктор. — «Я прошу! Это очень важно!»
И тут меня прорывает. Смех. Громкий, истеричный. Я смеюсь ему в лицо. Прямо вот так. В голос.
«Важно?» — сквозь смех говорю я. — «Ты говоришь мне о важности? Ты, который выкинул меня? Ты, который говорил, что я – ничтожество?»
Внутри все клокочет. Но снаружи – лед. Полный контроль.
«Успокойся, Витя, — тихо говорит блондинка, — Не унижайся.»
«Заткнись, — огрызается он.
Я смотрю на них. И вижу, как они ненавидят друг друга. Как они презирают друг друга. И понимаю… Это – моя победа. Мой триумф.
«Платье не продается», — повторяю я. — «И вам здесь не рады. Уходите.»
Он смотрит на меня. В глазах – злоба, растерянность, отчаяние. А я… ничего. «Уходите, — говорю я, — И больше не возвращайтесь.»
Они уходят. Блондинка цокает шпильками по мрамору. Виктор волочит ноги, опустив голову.
И вот стою я, смотрю на свои руки и думаю… Неужели это все? Неужели все эти годы боли и…
И тут я вспоминаю слова свекрови… «Ты слишком простая, чтобы открыть картину».
Внутри поднимается новая волна злости. Уже на себя. За то, что позволяла собой помыкать.
Я беру телефон и набираю номер Анжелы.
«Анжела, — говорю я. — Завтра вы выходите на работу в восемь утра. И начинаете мыть полы. Во всем бутике. До блеска.»
И тут звонок. Незнакомый номер. Внутри все замирает.
«Алло?» — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.
«Марина Сергеевна? Это… Петров. Мне нужно с вами встретиться. Это касается дела о подделке документов…»
"Ты — пустое место, Маринка. Дырка от бублика".
Эти слова муж выплевывал мне в лицо каждое утро вместо "доброго утра". Двенадцать лет. Представляете? Двенадцать лет я верила, что мой потолок — это чистить ершиком унитаз и не отсвечивать. Я была "худшей невесткой", "бестолковой бабой" и "обузой".
А потом дверь захлопнулась. С той стороны. Он вышвырнул меня с одним чемоданом, где лежали две смены белья и старый фен. И знаете, что я сделала первым делом? Я не заплакала. Я посмотрела на свои руки, красные от дешевого мыла, и дала себе слово. Одно-единственное. Что когда мы встретимся в следующий раз, он будет смотреть на меня снизу вверх. Даже если мне придется для этого прогрызть асфальт зубами. Смогу ли я? Тогда я и сама не знала ответа. Но внутри уже горел этот странный, злой огонек.
Первый месяц был адом. Настоящим таким, с запахом дешевой хлорки и вечным недосыпом. Я мыла полы в торговом центре. Ночью — мыла, днем — смотрела. Смотрела, как ходят богатые женщины. Как они поправляют волосы, как пахнут их духи... сандал, кажется, и что-то горькое. К месяцу третьему я знала о тканях больше, чем любой байер. Шелк должен холодить, понимаете? А дешевая синтетика — она кусается, липнет к телу, как дешевая лесть.
Я начала перепродавать вещи. Сначала одну блузку, потом две. Спала на складе, прямо на коробках, подложив под голову старый пуховик. Боже, как болела спина! Казалось, позвоночник просто рассыплется в труху, превратится в пыль. Но я вставала. Снова и снова. Через год у меня был крошечный корнер. Еще через два — полноценный магазин. Я училась говорить "нет". Училась носить шпильки так, чтобы цоканье по мрамору звучало как приговор. Мои руки больше не пахли мылом. Теперь они пахли успехом и очень дорогим кремом. Я менялась. Кожа стала плотнее, взгляд — тяжелее. Я больше не была той Маринкой.
И вот он пришел. Прошло пять лет. Пять долгих лет моего личного восхождения на Эверест. Я стояла за кассой своего собственного бутика — золото, зеркала, тяжелый аромат "дорогой жизни". Дверь скрипнула — этот звук я узнаю из тысячи. И вошел он. Виктор. В том же сером плаще, кажется. Только подол стал еще пыльнее, а плечи — уже, как будто жизнь его немного придавила. Он не узнал меня сразу. Подошел к вешалкам с его новой пассией — блондинкой, которая пахла слишком приторно, дешевой ванилью.
— Нам нужно это платье, — бросил он, не глядя на меня, привычным тоном господина. — Снимите его с манекена.
Я медленно вышла из-за стойки. Цок. Цок. Цок. Каждое движение выверено. Он поднял глаза. Его лицо... о, это надо было видеть! Сначала недоумение. Потом узнавание. А потом он стал белым, как свежевыстиранная простыня. Руки у него задрожали, когда он увидел золотую табличку с моим именем на двери кабинета. "Марина Сергеевна. Владелица". Его рот открылся, но ни звука не вылетело. Только жалкий хрип, похожий на кашель старого мотора.
— Платье не продается, — сказала я. Голос был ровный. Ледяной. Как будто я всю жизнь только и делала, что отказывала бывшим мужьям. — Оно забронировано для человека с безупречным вкусом.
— Но Мариша... — начал он, запинаясь, его глаза бегали по сторонам, ища за что зацепиться.
— Марина Сергеевна, — поправила я, чуть наклонив голову. — И для вас у нас ничего нет. Ни платьев, ни скидок, ни времени.
Он попытался достать кошелек. Тот самый. Старый, кожаный, с трещинкой на сгибе. Господи, я ведь когда-то сама ему его дарила на годовщину! Мне стало... нет, не жалко. Противно. Как будто я увидела жирного таракана на шелковой простыне.
— Уходите, Виктор. Охрана проводит.
Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, жалкий и какой-то... уменьшившийся в размерах. Его блондинка что-то шипела, дергала его за рукав, но он ее уже не слышал. Он смотрел на меня. На женщину, которую он когда-то сломал, но которая собрала себя заново из осколков. И теперь эти осколки резали его в кровь. Прямо здесь. При всех.
Сейчас я сижу в своем кабинете. На столе — кофе, настоящий, ароматный, а не та бурда из пакетиков, которую я варила ему за пять копеек. Прошло восемь месяцев с той встречи. Моя сеть растет, вчера открыли третью точку.
Знаете, вчера он снова позвонил. Плакал в трубку. Говорил, что его уволили, что жить негде, просил работу. Хоть какую-нибудь. Кем угодно. Хоть водителем, хоть грузчиком. Я долго молчала, слушая его всхлипы. А потом перезвонила и сказала: "Приходи. Мне нужен ночной уборщик. Будешь мыть полы там, где я когда-то начинала. В том самом торговом центре". И знаете что? Он согласился. Сразу. Без раздумий.
Завтра его первая смена. Я буду иногда смотреть на него через камеры видеонаблюдения и пить свой любимый чай. Это не месть. Нет. Это просто идеальный порядок вещей в моей вселенной. Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ. Теперь он работает на меня. Его жизнь, его зарплата, его право на обед — всё в моих руках. И я не чувствую ни грамма жалости. Только покой. Справедливость — она ведь такая, знаете? Приходит поздно, но бьет метко и наотмашь. Я СДЕЛАЛА ПРАВИЛЬНО. ФАКТ. Теперь я хозяйка не только бутика, но и каждой минуты своей жизни.
А вы бы смогли нанять своего бывшего мучителя, чтобы просто смотреть, как он моет за вами полы?
