РАССКАЗ. ГЛАВА 6.
Продолжение. Полгода спустя.
Полгода пролетели, как один долгий, мучительный день.
Зима сдалась сырой, неуверенной весне, та — знойному, гнетущему лету.
А в доме Степана время будто застыло, прокисло в ожидании.
Роды у Софьи были тяжелыми, яростными, как и все в ней.
Ее крики рвали ночную тишину, заставляя вздрагивать даже стены.
Антип сидел в сенях, сжав голову руками, и ему казалось, что кричит не женщина, а сама неотвратимость его несчастной доли.
Когда в предрассветном сумраке раздался пронзительный, жидкий детский плач, он не почувствовал ничего, кроме ледяной пустоты в груди.
Мальчика назвали Тихоном.
Назвали быстро, будто спешили пришпилить к нему ярлык наследника, продолжителя рода, оправдания всей этой кабалы.
На крещение съехались родственники.
Стол ломился. Софья, еще бледная, но сияющая хищным, победительным блеском, принимала поздравления, словно триумфатор — награды.
Она сунула завернутого в рубаху Антипа сына ему на руки.
Он взял окутанное тряпьем тельце, такое легкое и хрупкое, посмотрел на сморщенное личико.
Сердце не дрогнуло. Была только острая, щемящая жалость к этому крошечному, нежеланному существу, впутанному в историю чужой ненависти.
Акулина возилась с внуком, и в ее движениях была тревожная, лихорадочная нежность, будто она пыталась через эту новую жизнь возродить умерший мир семьи.
Степан, глядя на младенца, хмурился.
Он видел в нем не продолжение рода, а новое звено в цепи обреченности.
Гордей стоял в стороне, его лицо было каменной маской. Ефимия не вышла к гостям вовсе.
Она сидела в своей горнице, и тишина вокруг нее была гуще и страшнее любого шума.
Скандал в доме Гордея и Ефимии разразился через неделю после крестин. Тихий, ледяной, но от того — еще более страшный.
Ефимия больше не плакала. Она перестала суетиться, задабривать.
Она молча выполняла работу по дому, и каждый ее жест, каждый взгляд, лишенный прежней мольбы, были безмолвным обвинением.
Она знала. Узнала все от самой Ады в тот день, когда вышла к ней. И то, что узнала, не ожесточило, а... освободило.
Освободило от последних иллюзий.
Вечером, когда Гордей, вернувшись с кузницы, сел ужинать, она поставила перед ним щи и сказала ровным, безжизненным голосом, глядя куда-то мимо него:
— Виделась я с ней. С твоей... омутницей.
Гордей замер с ложкой в руке. В избе стало тихо, слышно было, как потрескивают в печке дрова.
— Она не злая. Глупая. И такая же несчастная, как я. Как ты. Как все мы тут. — Ефимия говорила медленно, будто вымеряя каждое слово. — Сказала, что любовь ваша — как болезнь. И лечить ее нечем. Только сгореть.
Она подняла на него глаза. В них не было ни злобы, ни слез. Только бесконечная, всепонимающая усталость.
— Я не держу тебя, Гордей.
Не могу больше быть печкой холодной, у которой ты отогреваешь лишь руки.
Уйди к ней. Все равно душа твоя там. А здесь... здесь только плоть твоя ночует. Да и ту жаль.
Гордей опустил голову.
Стыд, облегчение и та же знакомая, удушающая жалость сдавили горло.
Он не смог сказать ни слова.
Просто встал и вышел. На этот раз — навсегда. Он ушел к Аде, в ее покосившуюся избушку на краю деревни, где их ждал не рай, а просто общая, разделенная на двоих бездна.
Месть Антипа зрела медленно, как яд.
Рождение сына не примирило его с судьбой, а лишь приковало к ней крепче.
Он видел, как Софья хорошеет и крепчает, питаясь его унижением и радостью материнства.
Видел, как родители, особенно мать, погружаются в заботу о внуке, отгораживаясь им от кошмара взрослых детей.
И видел, как Гордей, сбросивший маску, теперь открыто жил с Адой, будто плюнув на все — на долг, на семью, на брата.
Мысль о мести возникла сама собой, подлая и неизбежная.
Он не хотел бить или калечить. Он хотел отнять.
Отнять последнее, что, как ему казалось, было у Гордея — эту украденную, грешную идиллию.
Он выследил. Узнал, когда Гордей уезжал на дальний покос, на несколько дней.
И в одну из таких ночей, когда луна висела над омутом желтым, бесстыжим диском, Антип постучал в дверь избушки Ады.
Она открыла, думая, что вернулся Гордей.
Увидев Антипа, замерла. Он вошел без приглашения. Пахло сеном, травами и одинокой женской жизнью.
— Чего пришел? — спросила она тихо. В ее глазах не было страха, только предчувствие беды.
— Пришел взять свое, — хрипло сказал Антип. — То, что он у меня украл.
Он говорил не о ней, а о том чувстве, о той тени любви, что была между ними когда-то.
Но в пьяном от отчаяния уме все смешалось.
Он схватил ее, грубо, по-зверски. Она не кричала.
Сопротивлялась молча, отчаянно, с тихими всхлипами. Это была не любовь, не даже страсть.
Это было осквернение. Осквернение ее, себя, памяти о том светлом, что когда-то мерцало между ними.
Злая, уродливая пародия на то, что было у нее с Гордеем.
Когда он ушел, оставив ее лежать на полу в разорванной рубахе, Антип не чувствовал торжества. Во рту был горький вкус пепла и собственной низости.
Родители, Степан и Акулина, жили как в тумане.
Весь их мир сузился до Тихона. Они водились с внуком, укачивали, пеленали, ловили его первую улыбку.
Крещение стало для них не праздником, а последней попыткой освятить ту жизнь, что трещала по швам.
Акулина молилась перед иконой, прижимая к себе младенца, будто пытаясь защитить его от дурного глаза, от злой судьбы, что нависла над их родом.
Степан молчал. Его авторитет был теперь лишь тенью.
Он видел уход Гордея, видел черную, звериную тоску в глазах Антипа, видел торжествующее бесстыдство Софьи.
И он понимал: плотина прорвана. Ждать оставалось лишь последней, финальной волны.
Зов на охоту прозвучал неожиданно. Гордей пришел в большой дом на рассвете. Он постучал в горницу к Антипу, минуя отца.
Софья, кормившая ребенка, взглянула на него с холодным любопытством.
— Сходим на зайца, — глухо сказал Гордей, не глядя в глаза брату. — Надо поговорить.
Антип молча кивнул. В его душе что-то кольнуло — предчувствие или надежда? Может, брат узнал о его визите к Аде?
Может, сейчас будет разборка, драка, в которой можно будет выпустить всю ярость, всю боль? Он был готов. Он жаждал этого.
Они ушли в предрассветную мглу, когда дом еще спал.
Несли старые, отцовские ружья. Шли молча, по хрустящему под ногами первому тонкому ледку.
Лес встретил их гробовой, сырой тишиной. Листья уже облетели, обнажив черные, тощие ветви.
Долго бродили без толку. Зайца не было.
Была только тяжесть между ними, набухшая, как гнойник. Наконец, у старой выворотенной буреломом сосны, Гордей остановился.
— Знаю, что ходил к ней, — сказал он тихо, глядя куда-то в чащу. Голос его был пустым, беззвучным.
Антип сжал ружье. Сердце заколотилось где-то в горле.
— Знаю. Она все сказала.
— И что? — выдохнул Антип, и в его голосе зазвенела давно копившаяся, дикая ненависть.
— Отнял у меня все! Жизнь! Любовь! Теперь мстить будешь? Давай! Говори, что хотел сказать-то?!
Гордей медленно повернулся к нему. Его лицо в сером свете утра было изможденным, старым.
В глазах не было ни гнева, ни ярости. Только та самая бесконечная, всепоглощающая усталость.
— Хотел сказать, что прощаю, — прошептал Гордей.
— Что жалко тебя. Жалко нас всех. И что конца этому... этому аду нет.
Эти слова, это спокойное, почти отеческое прощение, обожгли Антипа сильнее любой брани.
Это была последняя капля. В нем сорвало какую-то внутреннюю задвижку.
— Жалеешь?! — закричал он, и голос сорвался в истеричный визг.
— Ты?! Кто все забрал! Кто живет с моей девкой! Прощать меня вздумал?! Да я тебя... я тебя ненавижу! Лопни глаза мои, лучше бы тебя на свете не было!
Он тряс ружьем, двигаясь на брата. Не помня себя, в ослеплении ярости, он рванул ружье наизготовку, не целясь, просто чтобы устрашить, чтобы выплеснуть этот черный пар ненависти.
Щелчок взведенного курка прозвучал оглушительно громко в лесной тишине.
И в этот миг под ногой у Антипа хрустнула и съехала в сторону мерзлая кочка.
Он пошатнулся. Палец, лежавший на спуске, рефлекторно дернулся.
Грохот выстрела разорвал тишину, вспугнув ворон с ближайшей сосны.
Антип отшатнулся, глядя на брата с диким недоумением.
Гордей стоял неподвижно. На его серой зипуне, чуть ниже левой ключицы, быстро, как маков цвет, расплывалось алое пятно. Очень яркое, немыслимо яркое на фоне унылого осеннего леса.
Гордей с удивлением посмотрел на расплывающееся пятно, потом медленно, очень медленно поднял глаза на брата.
В них не было ни упрека, ни боли. Только бесконечное изумление. И облегчение.
Он беззвучно шевельнул губами, словно хотел что-то сказать.
Потом сложился, как подкошенный, и рухнул лицом в пожухлую, холодную траву.
Антип застыл с дымящимся ружьем в руках.
Грохот еще стоял в ушах, переходя в оглушительный звон.
Он смотрел на неподвижное тело брата, на алый, ползущий по земле цветок. Потом посмотрел на свои руки. Потом снова на брата.
Тишина вернулась, но теперь она была иной.
Глухой, абсолютной, завершающей. В ней не было места ни ненависти, ни ревности, ни тоске. Была только черная, всепоглощающая пустота.
Он уронил ружье. Развернулся.
И пошел прочь из леса, не оглядываясь, бредя куда глаза глядят, навстречу холодному, равнодушному утру, которое только-только начинало раскалывать хмурое небо над головой.
А сзади, на опушке, оставался только Гордей, навсегда уснувший в сырой осенней траве, и два старых ружья, брошенных рядом — немые свидетели последней, бесполезной ссоры в долгой войне двух братьев, которым так и не хватило места под одним солнцем.
. Конец...