Автобус, из которого вышла Елена Петровна, отъехал, оставив за собой лишь клубы пара и тишину. Она стояла на обочине, держа в руках потрёпанную сумку и пакет с пирогами — яблочными, как любил её сын. Всё было так, как раньше: тот же дом, те же окна, та же дорожка к крыльцу. Только теперь она приехала без предупреждения. «Пусть будет сюрприз», — подумала она, улыбаясь сквозь мороз.
Ей было семьдесят два. Спина болела, колени хрустели, но сердце билось ровно — от радости. Внучка Аня скоро пойдёт в школу, а значит, пора учить её читать. Может, даже привезти старые буквари, что лежат дома под кроватью. Или ту книжку про зайчика, которую сама читала сыну. Всё это она думала по дороге, пока ехала три часа на автобусе, пересаживаясь дважды. Дочь звонила, просила не ехать: «Мама, ты же знаешь, как там холодно! У них печка старая, а у тебя давление…» Но Елена Петровна только махнула рукой. «Я не гостья, — сказала она. — Я бабушка. И внучке нужна бабушка».
Калитка скрипнула. Дорожка была не расчищена. Это странно — раньше невестка всегда убирала снег к утру. Елена Петровна нахмурилась, но не придала значения. Может, просто не успела. Она подошла к двери, достала ключ — тот самый, что остался у неё после прошлого визита, когда помогала ухаживать за больной свекровью мужа. Ключ повернулся легко. Дверь открылась без скрипа.
— Марина? — позвала она, входя. — Анечка?
Никто не ответил.
В доме было темно. Пахло затхлостью, пылью и чем-то кислым — как будто молоко прокисло несколько дней назад. Елена Петровна нащупала выключатель. Свет вспыхнул, и она замерла.
Гостиная выглядела так, будто её покинули в спешке. На полу валялись игрушки — кукла без руки, машинка с оторванным колесом. На столе — чашка с засохшим чаем, рядом — недоеденный бутерброд, покрытый плесенью. Шторы были задёрнуты, хотя на улице ещё не стемнело. На стене — семейное фото: Марина, её сын Андрей, маленькая Аня в розовом платьице. Все улыбаются. Фото было перевёрнуто лицом к стене.
Сердце Елены Петровны сжалось. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. На кухне — грязная посуда, пустые банки из-под консервов, мусорный пакет, переполненный до краёв. В углу — сломанный стул. На полу — следы, будто кто-то волочил что-то тяжёлое.
— Андрюша? — позвала она, голос дрогнул.
Тишина.
Она поднялась по лестнице. Ступеньки скрипели, как всегда. На втором этаже — две двери. Одна — в спальню сына и невестки. Другая — в комнату Ани. Елена Петровна остановилась у детской. Дверь была приоткрыта. Она заглянула внутрь.
Комната была пуста. Кроватка — разобрана. Шкаф — открыт, внутри — только пыль и пара вешалок. На стене — следы от наклеек, которые когда-то украшали комнату. На полу — одинокий носок с единорогом.
— Господи… — прошептала она.
Тогда она вошла в спальню.
И побледнела.
На кровати лежала Марина.
Она не двигалась. Не дышала. Лицо — восковое, глаза — закрыты. Руки — скрещены на груди, как у покойницы. Рядом — пустая бутылка из-под лекарств. На тумбочке — записка.
Елена Петровна подошла ближе. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Она взяла записку дрожащими пальцами.
> *«Прости меня, мама. Я больше не могу. Андрей ушёл. Сказал, что не выдержал. Что я стала ему обузой. Аня у бабушки. Я не знаю, где он. Я не знаю, что делать. Боль не проходит. Ни днём, ни ночью. Прости, что оставляю тебя одну. Прости, что не смогла быть хорошей женой. Прости, что не смогла быть хорошей матерью. Прости…»*
Подпись была размазана. Слёзы.
Елена Петровна опустилась на колени. Горячие слёзы катились по щекам. Она не кричала. Не звала на помощь. Просто сидела, сжимая записку в руке, глядя на лицо невестки — такое знакомое, такое родное. Марина всегда была доброй. Тихой. Скромной. Она терпела всё: и капризы сына, и его вспышки гнева, и вечные командировки, и долгие молчания. А потом пришла болезнь. Та самая — с длинным медицинским названием, от которой волосы выпадают, руки дрожат, а душа медленно гаснет. Диагноз поставили два года назад. Сначала Андрей был рядом. Потом стал уезжать всё чаще. Потом перестал отвечать на звонки.
Елена Петровна знала. Она видела. Но не верила. Не хотела верить.
— Андрюша… — прошептала она. — Как ты мог?
Она встала, подошла к телефону на тумбочке. Экран был разбит. Батарея — села. Она нашла зарядку, подключила. Через минуту телефон ожил. Пропущенных вызовов — десятки. Сообщений — сотни. Последнее — от неё самой, три дня назад: *«Приеду в субботу. Готовь чай»*.
Она открыла переписку с сыном.
> **Марина:** Андрей, лекарства закончились.
> **Андрей:** Купи.
> **Марина:** У меня нет денег.
> **Андрей:** Займи у мамы.
> **Марина:** Она уже помогает.
> **Андрей:** Ну тогда не знаю. Я не виноват, что ты заболела.
> **Марина:** …
> **Марина:** Андрей, я боюсь.
> **Андрей:** Не ной.
> **Марина:** Аня спрашивает, где ты.
> **Андрей:** Скажи, что на работе.
> **Марина:** Ты же неделю не был дома.
> **Андрей:** Мне нужно зарабатывать.
> **Марина:** Ты ушёл к ней, да?
> **Андрей:** …
> **Андрей:** Ты сама всё поняла. Не делай из этого драму.
> **Марина:** А как же мы?
> **Андрей:** Вы — не мои проблемы.
> **Марина:** …
> **Марина:** Ты хотя бы забери Аню.
> **Андрей:** Нет.
> **Марина:** Почему?
> **Андрей:** Потому что я не хочу.
> **Марина:** Ты monster.
> **Андрей:** Да пошла ты.
Последнее сообщение — от Марины, отправлено в 3:17 ночи:
> *«Прощай. Я любила тебя. Даже когда ты перестал быть человеком».*
Елена Петровна выронила телефон. Он упал на пол с глухим стуком. Она подошла к окну, отодвинула штору. За стеклом — снег, двор, тишина. Всё как всегда. Только внутри — хаос. Пустота. Смерть.
Она спустилась вниз, нашла в шкафу простыню. Вернулась наверх. Осторожно, как будто боялась разбудить, накрыла Марину. Потом села рядом и взяла её холодную руку в свои.
— Я бы помогла, — прошептала она. — Я бы всё сделала. Почему ты не сказала мне?
Но ответа не было.
Через час она вызвала полицию. Потом — скорую. Потом — похоронное бюро. Люди пришли быстро. Задавали вопросы. Она отвечала коротко, без эмоций. «Да, я свекровь. Нет, сына нет. Да, внучка у другой бабушки. Нет, я не знала». Они смотрели на неё с жалостью. Один из полицейских даже положил руку на плечо. Она отстранилась.
— Мне нужно найти сына, — сказала она.
— Мы займёмся этим, — ответил он.
Но она знала: они не найдут. Андрей умеет исчезать. Он делал это и раньше — когда не хотел платить по счетам, когда заводил романы, когда просто «нужно было подумать». Он умел растворяться в воздухе.
Елена Петровна осталась в доме. Полиция уехала. Соседи заглянули, принесли еду, предложили остаться у них. Она отказалась. «Мне нужно здесь быть», — сказала она. Они кивнули, не понимая. Но ушли.
Ночью она не спала. Сидела в кресле у камина, который не топился уже давно. В руках — чашка чая, который остыл. В голове — мысли, как вороньи стаи. Она вспоминала, как впервые увидела Марину. Девушка была скромной, с большими глазами и тихим голосом. Андрей тогда гордился ею. «Мама, это она!» — сказал он. И она поверила. Потом свадьба. Потом Аня. Потом болезнь. Потом — тишина.
Она встала, подошла к шкафу в прихожей. Там, среди старых пальто, висела куртка Андрея. Она сняла её, вдохнула запах — сигареты, одеколон, чужая жизнь. Потом бросила на пол.
Утром она поехала к дочери. Та жила в соседнем городе, в двух часах езды. Внучка Аня была у неё — так написала Марина в последнем сообщении. Елена Петровна не звонила заранее. Просто приехала.
Дочь открыла дверь, испугалась.
— Мама?! Что случилось?
— Где Аня?
— Спит. Мама, ты вся в снегу… Что стряслось?
Елена Петровна вошла, сняла шапку, сбросила сапоги. Подошла к двери детской. Тихо открыла. Аня лежала в кроватке, обнимая плюшевого мишку. Лицо — спокойное. Дыхание — ровное. Жива. Здорова. Целая.
— Когда Марина привезла её? — спросила Елена Петровна.
— Неделю назад. Сказала, что… что Андрей ушёл. Что ей плохо. Я предлагала помочь, но она сказала, что справится. Что просто хочет, чтобы Аня была в безопасности…
— А ты не звонила мне?
— Звонила! Ты же не брала трубку!
Елена Петровна вспомнила: в тот день у неё села батарея. Она была в поликлинике. Вернулась поздно. Не заметила пропущенных.
— Где Андрей? — спросила дочь.
— Не знаю.
— Он… знает?
— Не думаю.
Она подошла к кроватке, провела пальцем по щеке внучки. Та пошевелилась, но не проснулась.
— Я останусь здесь, — сказала она.
— Мама, ты же…
— Я останусь. Пока не решу, что делать дальше.
Дочь кивнула. Поняла.
Через три дня похороны. Немного людей. Коллеги Марины, пара подруг, соседка с улицы. Андрея не было. Елена Петровна не ждала его. Но всё равно смотрела на дорогу, пока несли гроб. Надеялась. Глупо. Бесполезно.
После похорон она вернулась в дом сына. Заперла дверь. Села за кухонный стол. Перед ней — блокнот, ручка, чашка кофе. Она начала писать.
> *«Андрей.
> Ты бросил свою жену. Ты бросил свою дочь. Ты бросил свою мать.
> Ты не человек. Ты тень.
> Я не буду искать тебя. Я не буду звать.
> Но знай: если ты когда-нибудь посмеешь показаться рядом с Аней — я убью тебя.
> Не сомневайся.
> Твоя мать».*
Она сложила записку, положила в конверт. Отнесла на почту. Отправила на последний известный адрес — офис, где он работал. Потом пошла в участок. Заявила, что сын пропал. Попросила объявить его в розыск — как отца, отказавшегося от ребёнка.
Прошла неделя. Потом — месяц. Андрей не объявлялся. Не звонил. Не писал. Словно его и не было.
Елена Петровна осталась жить у дочери. Забрала из дома сына всё, что напоминало о Марине: фотоальбомы, плед, детскую книжку с закладками. Остальное — сожгла. В печи. Без сожаления.
Аня росла. Сначала плакала по ночам, звала маму. Потом привыкла. Стала называть Елену Петровну «бабушкой-мамой». Та улыбалась, но внутри — всё ещё горело. Тихо. Упрямо.
Однажды, спустя год, в дверь позвонили. Елена Петровна открыла.
На пороге стоял Андрей.
Он похудел. Побледнел. В глазах — страх. И вина. И надежда.
— Мам… — начал он.
Она не сказала ни слова. Просто захлопнула дверь перед его носом.
Он стучал. Звал. Плакал. Она сидела на кухне, пила чай, слушала, как его голос срывается. Потом — тишина. Он ушёл.
Больше не появлялся.
Прошло ещё два года. Аня пошла в школу. Елена Петровна водила её за руку, покупала тетрадки, проверяла уроки. Иногда девочка спрашивала:
— А где папа?
— Уехал, — отвечала бабушка.
— А вернётся?
— Нет.
— А мама?
— Мама смотрит на тебя с неба. И очень тебя любит.
Аня кивала. Потом рисовала картинки: мама, бабушка, она. Без папы.
Елена Петровна иногда ездила на кладбище. Ставила цветы. Говорила с Мариной. Рассказывала, как растёт Аня. Как учится. Как смеётся. Как живёт.
Однажды, в день рождения Марины, она принесла яблочный пирог. Положила на могилу. Села на скамейку. И вдруг услышала шаги.
Она обернулась.
Андрей.
Он стоял в нескольких метрах, держа в руках букет белых роз. Смотрел на надгробие. Потом — на неё.
— Я… — начал он.
— Уходи, — сказала она.
— Я хочу… попросить прощения.
— У неё. Не у меня.
Он опустил голову. Потом подошёл к могиле, положил цветы. Стоял долго. Потом ушёл.
Елена Петровна не смотрела ему вслед.
Она знала: он не вернётся. Не потому, что стыдно. А потому, что не может. Потому что внутри него — пустота. И в этой пустоте нет места ни для раскаяния, ни для любви.
Она встала, поправила платок, пошла к автобусной остановке. Внучка ждала дома. С горячим супом. С улыбкой. С жизнью.
А в доме сына, куда она больше никогда не вернётся, по-прежнему стоит тишина. Тишина, которую никто не нарушит.
Потому что некоторые двери, однажды закрывшись, не открываются никогда.