История русской монархии жестоко доказывает: там, где появляется корона, родственные чувства быстро теряют цену. Так было между Екатериной II и её сыном Павлом, когда мать, не моргнув глазом, отстранила наследника и взяла власть через переворот. И почти зеркально эта драма повторилась уже в следующем поколении — между Павлом и Александром, только теперь сын получил трон ценой интересов, а затем и жизни собственного отца.
Павел Петрович вовсе не был холодным или безразличным родителем. Напротив, как отец он был заботлив и искренне любил детей — но далеко не всех одинаково. Старших сыновей, Александра и Константина, у него фактически отняла Екатерина II. Сразу после рождения мальчиков забрали ко двору императрицы, разрешая родителям видеть их лишь изредка. Объяснение было беспощадно прямым: «Дети принадлежат не вам, а России». Эта разлука оставила глубокий след. Любовь между отцом и сыном существовала, но настоящей близости так и не возникло — слишком сильным было влияние бабки, слишком разорванным оказалось детство.
Повзрослев, Александр и Константин тянулись к родителям, с радостью приезжали в Гатчину, где царили строгий распорядок, военная дисциплина и суровая простота — то, что Павел ценил превыше всего. Связь между отцом и сыном была, но сложная и напряжённая. Павел явно больше симпатизировал Константину, тогда как Александр рос в тени ожиданий, страха и постоянного самоконтроля. Он уважал отца, любил его — и одновременно боялся.
Александр знал, что Екатерина II всерьёз рассматривала возможность передать трон ему, минуя Павла. Но после её смерти девятнадцатилетний наследник добровольно отступил и позволил отцу занять престол. Этот шаг часто забывают — а ведь он многое говорит о его характере.
Став императором, Павел I сразу же втянул старшего сына в государственные дела. Александр получил головокружительное количество должностей: шеф Семёновского полка, военный губернатор Петербурга, инспектор кавалерии и пехоты, глава Военной коллегии, сенатор. Поблажек не было — Павел требовал от сына полного и безупречного исполнения обязанностей. Ошибки раздражали императора, а сравнения с успешным и любимым Константином лишь усиливали давление. Александр чувствовал постоянное недовольство отца и болезненно это переживал.
Ситуацию усугубило вмешательство Павла в личный мир сына. Он вычеркнул из окружения Александра людей, которым тот доверял. Любимого наставника Лагарпа Павел объявил опасным «якобинцем», лишил пенсии и фактически изгнал. Друзей сына — Кочубея, Чарторыйского, Новосильцева — разослали по Европе. Александр остался в изоляции, под постоянным контролем и моральным прессингом.
В письмах Лагарпу он называл себя «самым несчастным человеком», жаловался, что его жизнь превратилась в бесконечную муштру и чиновничью рутину, лишающую возможности думать и учиться. Он критиковал реформы отца, считал их хаотичными и излишне жёсткими. Уже тогда Александр мысленно примерял на себя роль правителя и писал, что, если ему суждено царствовать, он даст стране свободу и законы, чтобы Россия не стала игрушкой в руках безумцев.
Павел, в свою очередь, жил в постоянном страхе. Он слишком хорошо помнил, как его мать пришла к власти, и знал, что Екатерина готовила Александра к трону. Подозрительность росла, и вскоре она распространилась и на сына. Павел видел, что симпатии двора склоняются к наследнику. Даже случай — найденная у Александра трагедия Вольтера — стал для него подтверждением заговора. В одном из приступов подозрительности Павел демонстративно отправил сыну книгу о гибели царевича Алексея, словно напоминая: история умеет повторяться.
На этом фоне в среде недовольного дворянства начал зреть заговор. Сначала им руководил Панин, затем — Пален. Без согласия Александра переворот был невозможен: только он давал заговору легитимность и гарантию безнаказанности. Однако вовлечь наследника оказалось непросто. Александр понимал опасность происходящего и поначалу категорически отказывался действовать против отца — но и предупредить его не решился.
Заговорщики сделали ставку на страх. По столице поползли слухи: Павел якобы собирается заточить жену в монастырь, сыновей — в крепость, лишить их прав и передать трон немецкому родственнику. Александр колебался, мучился, но постепенно начал убеждать себя, что отстранение отца — не преступление, а необходимость ради государства. Он согласился участвовать, выдвинув единственное условие: Павел должен остаться жив.
Заговорщики поклялись. Александр поверил — или сделал вид, что поверил. Как позже скажут современники, он «знал — и не хотел знать». Ночь переворота он назначил сам. В Михайловском замке шла смена караула, Семёновский полк подчинялся наследнику. Александр не спал, ожидая исхода.
Когда ему сообщили об убийстве отца, он потерял сознание, а затем разрыдался. Но Пален оборвал его горе холодной фразой: «Хватит ребячиться. Идите царствовать». И Александр вышел к гвардии, объявив, что отец умер «апоплексическим ударом», пообещав править «как при бабушке».
С этого момента вина стала его постоянной тенью. Раскаяние, страх перед возмездием, ощущение греха сопровождали Александра всю жизнь, толкая его к мистицизму и религиозным поискам. Он получил корону — но вместе с ней и проклятие, от которого так и не смог избавиться.
Если понравилась статья, поддержите канал лайком и подпиской, а также делитесь своим мнением в комментариях.