Где-то там, на самом краю Пермского края, есть место, куда карты давно стали врать. Там, где синие извивы рек на бумаге еще видны, а на деле их уже давно сковал неподвижный лед и завалило снегом по самые верхушки елей. Это Чердынский край. Место, где земля помнит совсем другой народ — манси, лесных людей, чьи легенды теперь растворяются в густом тумане, стелющемся с болот. И именно сюда, словно последние корабли на край света, приплывают искатели последнего пристанища. Не золота и не свободы в романтическом смысле, а спасения от мира, который они посчитали безнадежно испорченным. Их история — не про подвиг. Она про выбор, последствия и ту холодную, неумолимую правду, с которой сталкивается любая идея, когда ее проверяет на прочность уральская зима.
Осень в этих краях — не время года, а состояние души. Воздух становится прозрачным и острым, как лезвие, а тишина такая густая, что кажется, можно зацепить ее рукой. Именно в такую пору в умирающую деревню Черепаново, от которой остались лишь призраки домов с пустыми глазницами окон, пришла группа людей. Их было около тридцати пяти человек, и шестеро из них были детьми. Шли они неспешно, с поклажей, но без той лихорадочной решимости первооткрывателей. Их шаг был тяжелым и обреченным. Они уже все для себя решили. Ближайший живой поселок остался за пятью десятками километров непролазной тайги. Дорог нет. Линий электропередач — тоже. Только бесконечный лес, давящее небо и ветер, гуляющий по пустым улицам.
Кто они? Горожане. Бывшие учителя, инженеры, рабочие. Их объединила не вера в классическом понимании, а страх. Панический, всепоглощающий ужас перед системой. Для них современный мир — это не удобство и связь. Это гигантская паутина контроля, сплетенная из цифр и кодов. Обычный пластиковый паспорт с микрочипом для них — печать антихриста. Магнитная полоса на банковской карте — путь к порабощению души. Даже виньетки и узоры на документах кажутся им зашифрованными посланиями, знаками апокалипсиса. Они видели в каждом штрих-коде, в каждом ИНН, в каждой медицинской прививке шаг к тотальному рабству. И их лидер, бывший священник, лишенный сана и именующий себя отцом Евстратием, стал для них пророком, указавшим путь к спасению — бегство. Бегство туда, где нет вышек сотовой связи, нет кассовых аппаратов, нет государственных регистраторов. Туда, где есть только они, небо и лес.
Первые недели, наверное, еще были окрашены энтузиазмом новой жизни. Они расселились по покосившимся избам, которые назвали не домами, а «трапезными» — местами для общей молитвы и скудной трапезы. Собирали в окрестных болотах клюкву, складывая ее в жестяные ведра в холодных сенях. Налаживали быт, пытались чинить печи. У них был только один провод во внешний мир — старый спутниковый телефон. Его берегли как зеницу ока, заряжая от автомобильного аккумулятора. Он был символом их компромисса: отвергая мир, они все же оставили себе клапан для экстренного крика о помощи. К ним приезжали местные чиновники, уговаривали, предупреждали о лютых морозах, оставляли гуманитарную помощь — крупы, консервы. Отшельники вежливо, но холодно благодарили, говорили, что уповают на волю Господа, а их вера согреет лучше любых печек. В их глазах читалась непоколебимая уверенность, граничащая с вызовом. Они пришли сюда не выживать, а доказывать. Доказывать миру, что можно жить вне его.
Но зима на севере Урала — это не просто мороз. Это отдельная вселенная, живущая по законам абсолютного нуля. Она приходит не постепенно, а обрушивается разом. Однажды ночью температура падает до сорока, и мир замирает. Реки встают с глухим стоном. Снег валит такими густыми хлопьями, что через сутки уже не отличить, где была тропа, а где непроходимый бурелом. Воздух становится колючим и обжигающим легкие. В Черепаново началась настоящая борьба не за идею, а за тепло.
Дров, которые казалось заготовлено достаточно, катастрофически не хватило. Холод просачивался сквозь щели в бревнах, стелился по полу, заставлял людей спать в верхней одежде. Чтобы экономить топливо, несколько семей с маленькими детьми сбились в две-три избы. Представьте: теснота, постоянный запах немытого тела, влажной шерсти и дыма. День за днем, ночь за ночью. Люди, ушедшие от общества, чтобы обрести духовную чистоту, оказались заперты в духоте чужого дыхания и звуков. Идеальное братство начало трещать. Сначала по мелочам: кто-то съел лишнюю ложку каши из общего котла, кто-то спрятал сухари. Потом ссоры стали громче, глаза — злее. Общая трапеза превратилась в молчаливое поглощение пустой похлебки, в которой плавало несколько зерен перловки. Мысль о бане или просто теплой воде стала болезненной фантазией. Гигиена свелась к минимуму. Вши, эти вечные спутники скученности и нищеты, появились быстро и беспощадно.
А потом случилось то, о чем никто не смел думать вслух, но что витало в промерзлом воздухе каждой ночью. Умерла одна из старейших женщин общины. Ей было 72 года. У нее началась гангрена ног — банальная, излечимая в любой больнице болезнь. Но здесь не было не только больницы, но и тепла, нормального питания, элементарных медикаментов. Она медленно угасала в углу холодной избы, а вокруг нее метались в беспомощном ужасе остальные. Что они могли сделать? Молиться. Но молитвы не останавливали некроз. Ее тело долго лежало в самых холодных сенях, пока не решились на страшный, изматывающий ритуал — выкопать могилу в земле, твердой, как гранит. Эта смерть стала водоразделом. Она стерла последние иллюзии. Она показала, что тайга не враг и не друг. Она — безучастный судья, который просто предъявляет счет за незнание ее законов. Вера оказалась бессильной перед физиологией.
Именно тогда, в феврале 2014 года, из этой ледяной ловушки в мир, который они отвергли, прорвался цифровой крик. Кто-то из них, преодолевая внутренний запрет, включил спутниковый телефон не для звонка, а для записи. На ролике, позже размещенном в сети, были те же люди, но на их лицах не было и следа былой уверенности. Было измождение, страх и покорность. Они «смиренно» просили власти помочь им переселиться — не куда-нибудь, а в деревню Вижай, где есть хоть какая-то дорога. Чтобы летом, говорили они, окончательно уехать из края, возможно, в Кемеровскую область. Это была агония идеи. Почему не ждать до лета? Почему этот срочный, почти панический зов? Местные чиновники позже предположили холодную логику: летом, когда тепло, их история никому не будет интересна. А сейчас, в мороз, с умершей старухой и посиневшими от холода детьми на руках, — это громкий скандал, которого власти хотели избежать. Но, возможно, это был и настоящий, неконтролируемый крик души — крик, который они уже не могли сдержать.
Этот крик был подкреплен молчаливым свидетельством беглеца. 22-летний Александр, один из самых молодых членов общины, не выдержал. Он сбежал сквозь тайгу, рискуя замерзнуть, но предпочитая эту смерть медленной гибели в Черепаново. Его рассказ, который он дал уже на «большой земле», был лишен всякой политики и метафизики. Он говорил о вшах, которые не давали спать. О том, как от постоянного холода болели зубы у детей. О запахе гниющей плоти в сенях. О пустых взглядах взрослых, которые уже ни во что не верили. Его побег был красноречивее любых видеообращений. Он показал, что община разлагается изнутри. Несколько семей с детьми, не дожидаясь официального разрешения, уже ушли до него, предпочтя позор возвращения смерти в этом ледяном аду.
Власти отреагировали так, как и должна реагировать система на иррациональное поведение. С бюрократической сдержанностью, граничащей с равнодушием. Глава района, комментируя просьбу о ночлеге по пути за продуктами, сухо заявил, что свободного жилья нет. На вопрос о видеообращении ответил, что не в курсе. О возможности заселиться в пустующие дома Вижая, где раньше была колония, сказал, что это «скорее всего, невозможно» — дома хоть и пустуют, но принадлежат людям, и взламывать чужие замки уголовно наказуемо. Краевые власти отделались казенной фразой: «изучаем возможности». Машина государства, встретившись с людьми, которые сами вышли из всех систем координат, просто развела руками. Они предупреждали. Они помогали. А дальше — ваша ответственность. Ваш выбор.
А что чувствовали те, кто остался сидеть в промерзлых избах, слушая, как воет ветер в печной трубе? Наверное, что-то похожее на чувства того самого Серафимушки из уральских сказов о таежных отшельниках — маленького, беспомощного существа, оставшегося одного в огромном, равнодушном и страшном мире. Их молитвы превратились в механическое бормотание. Их вера разбилась о лед реальности. Они пришли сюда как воины духа, а оказались жертвами собственного невежества и суровой, безличной силы природы.
Эта история давно обросла слухами и домыслами. Кто-то говорит, что часть людей все-таки дожила до лета и тихо, без лишнего шума, разъехалась, растворившись в пространствах России. Кто-то уверяет, что самые упорные ушли еще дальше, в еще более глухие места, в Сибирь, чтобы повторить эксперимент, учтя ошибки. Но их деревня Черепаново снова опустела. Теперь уже навсегда.
Разве их порыв так уж непонятен? В каждом из нас живет тот, кто устал от бесконечных уведомлений, социальных обязательств, цифрового шума. Мечта о тихом домике в лесу, где ничего не пиликает и не требует немедленного ответа, — общее место городской усталости. Чердынские отшельники просто поверили в эту мечту фанатично, до конца. Их история — не про веру или суеверие. Она про гордыню. Про опасную уверенность в том, что дух может победить материю без знания ее законов. Они бежали от искусственных систем, созданных человеком, и попали в систему естественную, древнюю и беспристрастную — систему выживания в северной тайге. И эта система предъявила им счет, который они оплатить не смогли.
Эта земля хранит память о многих таких экспериментах. О древних манси, которые жили в гармонии с тайгой, потому что знали ее язык. О грандиозных и страшных советских проектах вроде ядерных взрывов «Тайга», когда человек пытался силой перекроить ландшафт и повернуть реки вспять. О маленьких трагедиях одиноких стариков-отшельников, чьи имена остались лишь в местных сказах. Чердынская история — еще один такой слой. Слой страха, отчаяния и горького прозрения.
Спустя годы после тех событий, если забрести в те края, можно найти лишь груды сгнивших бревен да ржавые ведра в заросшей малиной печи. Тайга уже почти поглотила следы. Но если встать там в тихий вечер, когда солнце садится за зубчатый край елей, кажется, что в воздухе еще висит эхо того давнего выбора. Эхо вопроса, на который у них так и не нашлось ответа: что страшнее — быть пронумерованным в системе мира или быть забытым в безымянности тайги? И тишина, которая последует за этим вопросом, будет красноречивее любых слов. Потому что это и есть голос того самого места — безжалостного, вечного и абсолютно равнодушного к нашим маленьким человеческим драмам.