РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Вечера в доме стали еще тише, если такое было возможно.
Слова отца висели между Гордеем и Ефимией незримым, но ощутимым барьером.
Она ждала — робко, с опаской, но ждала. Он видел этот вопрос в ее опущенных ресницах, в нервном движении рук, складывающих белье.
И однажды, когда тишина стала совсем невыносимой, Гордей, не глядя на нее, проговорил в пространство над столом:
— Про дитя... не думай, что я совсем против.
Просто рано еще. Хозяйство на ноги поставить надо. Не до пеленок сейчас.
Голос его звучал глухо, натужно, будто он выдавливал из себя эти слова, как кремень искру.
Это не было объяснением. Это было отговоркой, и оба это понимали.
Ефимия лишь кивнула, не поднимая глаз. В ее молчании читалась не покорность, а глухое, безысходное разочарование.
Она хотела не рассудочных доводов, а тепла, хоть капли — чтобы скрепить этот холодный союз живой душой. Но Гордей не мог дать даже этого. Его душа была занята другим.
А на улице, в мире солнца и зелени, другая драма набирала силу.
Софья, ободренная тем поцелуем на стогу, уже не скрывала своего интереса.
Она словно почуяла в Антипе слабину — ту самую, что рождалась от его нежности к Аде и усталости от вечного напряжения с братом.
Она «случайно» встречала его у колодца, на дороге из леса, заводила разговор, смеялась громко и вызывающе.
И снова — прикосновения, будто нечаянные, взгляды, полные дерзкого обещания.
Антип отбивался, но все слабее.
Ему, изголодавшемуся по простому человеческому теплу, по признанию, которое он так и не мог до конца прочесть в глазах задумчивой Ады, эта настойчивая, земная страсть Софьи казалась хоть каким-то ответом. Он был смущен, зол на себя, но... уступал.
Однажды, в густых сумерках за околицей, где пахло мятой и теплой пылью, она снова поцеловала его.
И на этот раз он не оттолкнул ее сразу. На миг он ответил — отчаянно, с какой-то злой радостью, пытаясь заглушить этим поцелуем и свою тоску по Аде, и чувство вины, и гнетущую тень брата. Он сдался. Ненадолго. Но сдался.
Ада же, в это время, была одна.
Она сидела на своем завалинке, глядя, как бабка Олена сушит на солнце пучки зверобоя и душицы.
В руках у нее был простой платок, но она не вышивала.
Она смотрела в сторону большой усадьбы Степана, где в новом флигеле жил Гордей.
Грусть ее была тихой и глубокой, как тот омут. Она не ревновала к Ефимии — та была несчастна по-своему, и Ада это чувствовала.
Она грустила по тому Гордею, которого увидела у воды — сильного, но сломленного, настоящего.
По тому, что могло бы быть и не будет. Она ловила себя на мысли, что ждет его редких, случайных взглядов на деревенском сходе, и ненавидела себя за эту слабость.
Ее сердце было разорвано между тихим, добрым светом, который исходил от Антипа, и темным, магнетическим пламенем, что бушевало в Гордее.
И она боялась, что не сможет выбрать, или выберет неправильно, или не ей вовсе дано выбирать.
Дома у Степана и Акулины тоже было неладно.
Они видели, как Гордей ходит мрачнее тучи, как Ефимия тает на глазах, как Антип стал нервным и замкнутым.
Мирная жизнь, которую они выстраивали с таким трудом, дала трещину.
— Надо поговорить с сынами, — сказал однажды за ужином Степан, откладывая ложку. — Совсем от рук отбиваются.
— С Гордеем-то как поговоришь? Он как стена, — вздохнула Акулина.
— А с младшим? Весь в себя ушел. И на Софью, кузнецову дочь, глаз положил, что ль? Видал, как они намедни у околицы...
— Ох, не к добру это, — замотала головой мать. — Девка огневая, с характером. Не пара нашему тихоне.
Они пытались.
Степан водил Гордея «на совет» по поводу новой покупки земли и как бы между делом ввернул: «Жену жалей.
Она тебе не работница, а подруга жизни должна быть». Гордей молчал, лишь кивнув разок, и тут же перевел разговор на цену за десятину.
Акулина же пыталась выведать у Антипа про Софью, намекая, что девка хоть и из хорошей семьи, но нравом крута, не ровня их спокойному дому.
Антип отмахивался: «Да что вы, мам, никакой Софьи. Дела много». Но глаза его бегали, и в них читалась неправда.
Родители отступили, чувствуя, что потеряли нити, связывающие семью.
Их сыновья выросли и ушли в свои, непроницаемые для родительского ума, миры боли, страсти и долга.
И вот грянул гром. После очередной встречи за околицей, где Антип снова не смог противостоять натиску Софьи, она, вместо того чтобы убежать со смехом, вдруг прижалась к нему и заплакала.
Но это были не тихие слезы.
Это были слезы требовательные, полные обиды и расчета.
— Все, Антип, — сказала она, отстранившись и глядя на него мокрыми, горящими глазами. — Хватит по углам таиться.
Все уже видят, все шепчутся. Ты меня скомпрометировал. Теперь ты обязан.
Жениться на мне будешь. Иначе я отцу все расскажу, и он с твоим отцом так поговорит, что мало не покажется. И вся деревня узнает, какой ты... какой ты подлец.
Она говорила это с такой уверенностью, с таким холодным блеском в глазах, что Антип похолодел.
Он смотрел на это красивое, решительное лицо, на губы, которые только что целовал, и видел не милую девушку, а ловушку.
Ловушку, в которую он попал по собственной слабости. Теперь ему предстоял выбор, зеркальный выбору брата: жениться не по любви, а по принуждению, по долгу чести, которого он даже не нарушал по-настоящему, но который теперь висел на нем тяжелым грузом.
Он стоял перед ней, безмолвный, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а небо, еще недавно такое безмятежное, нависает над ним тяжелой, свинцовой тучей нового приговора.
И где-то там, в стороне от него, были Ада с ее тихой грустью и Гордей с его ледяной тоской — каждый в своей клетке, выстроенной волей, страстью и ошибками. И выхода, казалось, не было ни у кого из них.
Скандал грянул на следующий же день, громкий и позорный, как разбитый горшок на середине улицы.
Отец Софьи, коренастый, чернобородый Трофим, явился к Степану не один, а с двумя взрослыми сыновьями.
Лица у всех были темные, как перед грозой.
— Ну-ка, выводи своего вертуна! — прогремел Трофим с порога, даже не поздоровавшись.
— Извел мою девку, срамит! Обесчестил! Теперь она ревет, замуж невзначай просится. А кто жениться-то на ней будет, после такого?
Акулина, побледнев, схватилась за косяк.
Степан поднялся из-за стола медленно, с тем спокойным достоинством, которое бывало у него страшнее крика.
— Объяснись, Трофим. Какие такие речи?
— А такие! — тот ткнул толстым пальцем в сторону, где за печкой, будто в воду опущенный, стоял Антип.
— Твой младшой за моей Софьей ухаживает, по темным углам шляется, целуется-милуется! Сама призналась! Глаза заливает! Ты теперь выбирай: либо свадьба, честная да скоренькая, до урочной поры, либо я с тобой, Степан, иным разговором поговорю! И весь мир узнает, какие у тебя сыны развратники!
Тишина в избе стала ледяной.
Антип, не выдержав, выступил вперед, весь пылая от стыда и бессильной ярости.
— Да она сама... Она пристает! Я не хотел!
— Ах, не хотел! — взвизгнула вдруг с улицы сама Софья, которую, видимо, привели для верности.
Она влетела в избу, с лицом, размазанным слезами, но с хитрым, торжествующим блеском в глазах. —
Не хотел, а целовал? Не хотел, а руки распускал? Все видели! Теперь отказываешься, подлец?
Степан окинул сына взглядом, в котором смешались гнев, разочарование и тяжелая усталость.
Он понимал. Понимал, что парень, возможно, и правда попал в силки.
Но в их мире факт был важнее намерений. Честь девушки — замарана, и единственный способ смыть позор с обеих семей — скрепить его браком.
— Замолчи, — тихо сказал он Антипу, и в его тишине был приговор.
Потом повернулся к Трофиму. — Ладно. Нечего тут шум подымать. Будет свадьба. Через две недели. Готовьтесь.
Акулина тихо ахнула и закрыла лицо передником.
Антип стоял, будто его окатили ледяной водой. Софья, мгновенно утихнув, потупила взгляд, но уголки ее губ дрогнули в едва заметной, победной улыбочке.
В доме Степана началась лихорадочная, безрадостная суета.
Словно готовились не к празднику, а к похоронам.
Акулина, с красными от слез глазами, доставала припасы, придумывала угощения.
Степан мрачно вел переговоры о приданом.
Антип же стал тенью. Он выполнял работу молча, взгляд его был устремлен куда-то внутрь себя, в то место, где только что умерла его надежда на другую, тихую жизнь.
Весть, как пожар, облетела деревню. Дошла она и до покосившейся избушки на краю.
Ада узнала от соседки, которая пришла посидеть с бабкой Оленой.
Сначала она не поверила. Потом, увидев подтверждение в сочувственных взглядах людей, просто замерла.
Не заплакала. Не побежала выяснять. Она вышла на задворки, к старой яблоне, и долго стояла там, глядя на пожелтевшую траву.
В ее грусти не было драмы. Была тихая, окончательная пустота, будто последний лучик солнца угас в ее маленьком мире.
Она понимала всё происходящее. Закон деревни был прост и жесток. И она, безродная внучка знахарки, не могла конкурировать с дочерью зажиточного Трофима, да еще и «скомпрометированной».
Ее тихий роман с Антипом рассыпался, как песочный домик перед первой волной. Она просто стояла и чувствовала, как что-то внутри нее затвердевает и холодеет навсегда.
В своем доме Гордей наблюдал за этой бурей со стороны, как наблюдал бы за градом, выбивающим посевы.
Его собственная жизнь с Ефимией превратилась в отлаженный, безжизненный механизм.
Они спали в одной постели, ели за одним столом, изредка обменивались необходимыми фразами.
По ночам, выполняя отцовский наказ и свой долг, он приходил к ней. Но это было безмолвное, лишенное страсти и даже простой ласки действо, после которого он тут же отворачивался к стене.
Ефимия лежала рядом, сжавшись в комок, и молча глотала слезы. Их брак был как новая, красивая телега, в которую запрягли двух чужих, смотрящих в разные стороны коней. И ехать некуда.
Однажды вечером, когда сумерки уже сгустились, а подготовка к свадьбе на время затихла, Антип не выдержал четырех стен.
Он вышел на задний двор, к колодезному срубу, и сел на бревно, уронив голову на руки.
Через некоторое время он услышал тяжелые, знакомые шаги. Рядом, прислонившись к срубу, встал Гордей.
Долго молчали, слушая, как где-то далеко кричит коростель.
— Ну что, брат, — наконец глухо произнес Гордей, не глядя на него. — Дождался-таки своей участи. По заслугам.
Антип горько усмехнулся.
— Моей? Это не моя участь. Это... капкан. Я в него сам, дурак, и влез.
— Все сами влезают, — отозвался Гордей, и в его голосе впервые за все время прозвучала не злоба, а усталая, братская горечь.
— Только одни — в один капкан, другие — в другой.
Ты думал, ты умнее? Что у тебя любовь, что ли, настоящая? Она, Ада-то твоя... она не для нашей жизни.
Она как тот полевой цветок — сорвешь, и вянет в горсти. А Софья... она как крапива. Жжется, но живучая. С ней хозяйство не пропадет.
Антип сжал кулаки.
— Не хочу я ее! Понимаешь? Не хочу! Она мне... противна теперь.
— А кому легко-то? — резко повернулся к нему Гордей.
Его лицо в сумерках было похоже на каменную маску страдания. — Думаешь, я хочу свою? Холодная она мне, чужая. А должен.
ДОЛЖЕН! Потому что старший. Потому что дом. Потому что воля отца — закон.
А ты теперь тоже должен. Потому что «обесчестил». Потому что честь семьи. Наш удел, брат, не хотеть, а делать. Не жить, а доживать.
Он замолчал, перевел дух.
Потом добавил уже совсем тихо, почти шепотом:
— Прости, что тогда... у ручья... злым был.
Завидовал, поди. Думал, у тебя шанс есть. На настоящую... А выходит, нету ни у кого шанса. Все мы в одной упряжке, да в разные стороны рвем. И ломаем все.
Это было первое за долгое время настоящее, человеческое слово между ними.
Антип почувствовал, как ком подкатывает к горлу.
Он посмотрел на брата — этого сильного, могучего человека, согнутого невидимым ярмом, — и вдруг увидел в нем не врага, а такого же несчастного пленника.
— Что же нам делать-то, Гордей? — вырвалось у него отчаянно.
Гордей долго смотрел в темнеющее небо.
— Жениться тебе на Софье.
Мне — жить с Ефимией. Работать. Держать дом. А что на душе... то на душе и останется. Сгноится там, потихоньку. И все.
Он хлопнул Антипа по плечу, тяжело, по-мужски, и пошел прочь, растворившись в темноте двора.
Антип остался один.
И расстройство его, гнетущее и безысходное, было уже не просто обидой на судьбу или злостью на Софью.
Это было глубочайшее, леденящее осознание.
Осознание того, что он, бунтуя и мечтая, в итоге в точности повторил путь старшего брата.
Он тоже стал заложником. И его свадьба, к которой теперь суетливо готовился весь дом, была не началом жизни, а торжественным погребением его надежд, его первой, чистой любви и, как ему казалось, самого себя.
. Продолжение следует....
Глава 4