В кастрюле булькало нечто, что Ира называла супом, а её совесть — водой с запахом курицы. Она выловила шумовкой костлявую спинку, которую в магазине называли «суповой набор», и грустно вздохнула. Мяса там было ровно столько, чтобы не забыть, как оно выглядит.
Ира помешивала варево, стараясь не думать о ноющей дырке в зубе. Стоматолог подождет. Сын растет, ему нужнее.
Дверь хлопнула. Пришел Дима.
Муж ввалился в квартиру с видом атланта, у которого только что отобрали небосвод и заставили таскать мешки с цементом.
— Ужинать будем? — буркнул он, не разуваясь, и плюхнулся на пуфик. — Сил нет. На работе ад. Опять сокращениями пугали.
Ира молча поставила перед ним тарелку. Дима ел жадно, с чавканьем втягивая горячую жижу. Он даже не спросил, ела ли она сама. За последние полгода он вообще перестал спрашивать о чем-либо, кроме наличия еды и чистых рубашек.
«Кризис в отрасли», — твердил он каждый вечер, пряча глаза. — «Зарплату урезали до прожиточного. Скажи спасибо, что вообще не выгнали. Времена тяжелые, Ирка. Надо затянуть пояса».
Ира и затянула. На своей шее. Её скромная зарплата бюджетника уходила на коммуналку, еду и проезд. Она штопала колготки, красила волосы дома дешевой краской и забыла вкус нормального сыра. Дима же страдал красиво: лежал на диване, смотрел в потолок и рассуждал о несправедливости мироздания.
Дверь детской открылась. Вышел семилетний Пашка. Он шмыгал носом, а в руках держал ботинок.
— Мам, — тихо сказал он. — Там опять мокро.
Ира взяла обувь. Подошва отходила от верха, скалясь, как голодный крокодил. Внутри хлюпало. Единственные осенние ботинки приказали долго жить. На улице октябрь, дожди, лужи по щиколотку.
Ира повернулась к мужу. Тот доедал второй кусок хлеба, вытирая им тарелку до блеска.
— Дим, — голос Иры дрогнул. — У Паши обувь развалилась. Совсем. Ноги мокрые, ледяные. Заболеет же. Дай тысячу, а? Я на рынке посмотрю, может, найду что-то по распродаже. Или б/у на авито. У меня аванс только через неделю, в кошельке пусто.
Дима замер. Его лицо, только что расслабленное сытостью, налилось кровью. Он швырнул хлебную корку на стол.
— Ты издеваешься?! — заорал он так, что Пашка вжал голову в плечи. — Какую тысячу?! Я тебе русским языком говорю: денег нет! Мы в яме! У меня на проезд еле хватает!
— Но ребенок ходит с мокрыми ногами... — попыталась возразить Ира.
— Значит, пусть ходит аккуратнее! — перебил муж. — Лужи обходит! А ты меня в могилу сведешь своими запросами! Я жилы рву, на работе унижаюсь за копейки, прихожу домой, а тут опять: дай, дай, дай! Ты что, не видишь, что в стране творится? Кризис! Все экономят! Заклей ему ботинок и не делай мне нервы! Пусть в кроссовках ходит с теплым носком!
Он вскочил, опрокинув стул, и демонстративно схватился за сердце.
— Довела... Всё, я в душ. И чтобы я вышел — и тишина была. Голова раскалывается от твоего нытья.
Дима ушел в ванную, хлопнув дверью. Зашумела вода.
Ира присела перед сыном, обняла его.
— Не плачь, сынок. Придумаем что-нибудь. Папа просто устал.
Она отправила сына в комнату и начала убирать со стола. Телефон мужа лежал на подоконнике. Дима никогда не ставил пароль — ему «скрывать нечего», да и лень запоминать цифры.
Экран вспыхнул. Короткое вибро.
Ира машинально скосила глаза. Обычно она не смотрела. Но тут взгляд сам зацепился за зеленый значок банковского приложения.
«Зачисление зарплаты. Баланс пополнен на...»
Ира моргнула. Цифра не укладывалась в голове. Это была не просто «приличная сумма». Это была годовая зарплата Иры.
Следом прилетело второе уведомление:
«Премия за 3 квартал. Зачисление...» — и еще одна сумма, которой хватило бы на подержанную иномарку.
Ира стояла, сжимая в руке грязную тарелку. В ушах звенело.
«Кризис». «Жилы рву». «Пусть ходит в кроссовках».
Она вспомнила, как вчера отказалась от обезболивающего, потому что пожалела двести рублей. Вспомнила ледяные ноги сына.
Гнев, горячий и яростный, вдруг сменился ледяным спокойствием. Таким холодным, что можно было замораживать продукты взглядом.
— Ах, кризис, значит... — прошептала она. — Ну что ж, Дима. Кризис так кризис.