Он сказал это так буднично, как говорят про хлеб и молоко:
— Мне нужно к маме.
Я даже не сразу отреагировала. В тот вечер всё было слишком обычным, чтобы в нём заподозрить беду. На кухне тихо булькал чайник, в комнате работал телевизор — не громко, фоном, как шум жизни, который помогает не слышать собственные мысли. Я машинально вытирала стол, хотя он и так был чистый, и думала о странных вещах: что в холодильнике заканчивается сыр, что у ребёнка завтра кружок, что у меня опять треснула кожа на руках от воды и моющих средств.
Сергей стоял в коридоре, застёгивал куртку и не смотрел на меня. Не потому что торопился. Просто… не смотрел. Как будто мы уже жили не в одном доме, а в соседних. Я это замечала последние недели, но каждый раз уговаривала себя: «Переутомление. Осень. Работы много. Мужчины вообще такие: им надо помолчать». Я так старалась быть мудрой, что чуть не стала глухой.
— Сейчас? — спросила я, скорее для приличия. — Уже поздно.
— Да, — коротко ответил он. — Мама просила заехать. Ей надо поговорить. Я быстро.
Вот это «надо поговорить» у нас в семье звучало как сигнал тревоги. Но он произнёс это спокойно, как будто речь шла о счёте за коммуналку.
— Скажи, чтобы завтра, — попросила я. — Или я сама…
Сергей вздохнул, раздражённо, с той самой усталостью, которая всегда делает женщину виноватой ещё до начала разговора.
— Лера, не начинай. Я просто съезжу. Всё.
И ушёл.
Дверь закрылась — щёлкнула замком, как кнопка выключения. В квартире стало тихо не по-доброму. Так тихо бывает, когда ты стоишь в пустой комнате и слышишь собственное сердце, и вдруг понимаешь, что оно стучит слишком громко, как будто пытается достучаться до тебя самой: «Алло. Ты тут? Ты слышишь?»
Я вернулась на кухню. Выключила чайник. Налила себе чаю — без сахара, потому что от сахара мне теперь было не сладко, а тревожно. Села за стол и посмотрела на телефон. Он не писал. Он вообще перестал писать «доехал», «всё норм», «скоро буду». Раньше, когда мы только жили вместе, у него было это смешное мальчишеское правило — сообщать, что всё в порядке. Потом прошло. Потом исчезло. А я, как человек, который не хочет быть навязчивым, перестала спрашивать.
Я открыла мессенджер и набрала: «Ты у мамы?» — и тут же стерла. Стыдно. Как будто я не жена, а контролёр. Как будто я не имею права знать, где мой муж.
Я поставила чашку и пошла в детскую. Ребёнок спал, раскинув руки, как маленький хозяин мира, который уверен, что мир его не обманет. Я поправила одеяло. Посмотрела на его лицо. И вдруг почувствовала, как внутри меня поднимается что-то вязкое, тяжёлое: страх за то, что я не смогу защитить эту маленькую уверенность.
«Господи, — подумала я, — ну что я себе накручиваю? Он же к маме. Просто к маме».
Я вернулась на кухню. Чай остыл. Телевизор в комнате щёлкнул рекламой. Я выключила его, потому что этот бодрый голос про «выгодные условия» звучал как издёвка.
Прошло минут сорок.
Потом — пятьдесят.
И ровно через час, как по сценарию, мой телефон зазвонил.
На экране высветилось: Нина Павловна.
Мама Сергея.
Свекровь.
Я сначала не взяла. Честно. Пальцы зависли над экраном, и в голове мелькнуло детское: «Спрячусь — и меня не найдут». Но звонок повторился сразу же. Потом ещё раз. И я поняла: это не «привет, как дела». Это что-то другое. Это то, от чего невозможно спрятаться.
Я взяла.
— Алло?
В трубке было дыхание. Тяжёлое. И какой-то посторонний шум — как будто она стояла не дома.
— Лера… — голос свекрови звучал странно. Не её привычным железом, не «сейчас я тебе всё объясню», а… хрипло и растерянно. — Лера, ты где?
— Дома… — сказала я. — А что?
— Сергей сказал, что едет ко мне, — быстро произнесла она. — Он сказал: «Мам, я сейчас приеду». И… и его нет. Он не приехал. Ты с ним говорила?
Я почувствовала, как у меня в животе проваливается пол.
— Он час назад вышел, — сказала я медленно. — Сказал, что к вам.
— Он не приехал, — повторила она, будто мне нужно было это вбить в голову. — И… Лера, у меня тут… тут люди. Они говорят… они говорят, что у Сергея проблемы. Серьёзные. И мне нужно, чтобы он приехал. Сейчас.
Я замерла.
«Люди». «Проблемы». «Серьёзные».
Свекровь никогда не говорила такими словами просто так. Она была из тех женщин, которые даже пожар тушат спокойно и при этом успевают поправить занавески. Если она сейчас звучит так — значит, действительно что-то случилось.
— Какие люди? — спросила я, и мой голос вдруг стал слишком тонким. — Какие проблемы?
— Я не могу по телефону, — отрезала она… и тут же, как будто ей стало стыдно за резкость, добавила уже тише: — Я… я внизу, у подъезда. Тут мужчина… он представился… он сказал, что если Сергей не придёт, будут… будут действия. Я… я не понимаю, что происходит. Ты знаешь, где он?
Я смотрела на дверь. На ту самую дверь, которую Сергей закрыл час назад, уверенный, что уходит «к маме». И мне стало холодно от мысли: а если он вообще не собирался к ней?
— Нина Павловна, — сказала я, пытаясь удержать себя. — Сейчас. Я… я попробую ему дозвониться.
— Дозвонись, — почти приказала она. — И… Лера… пожалуйста. Не делай глупостей. Просто… просто приезжай. Если можешь.
Она сказала «пожалуйста». Это слово в её исполнении было почти невозможно. И от этого мне стало ещё страшнее.
Связь оборвалась.
Я сразу набрала Сергея.
Гудки.
Один.
Два.
Три.
Потом — короткое «абонент недоступен».
Не «занят». Не «перезвоню». Недоступен.
То есть телефон выключен.
Или в режиме полёта.
Или… я даже не хотела думать «или».
Я стояла посреди кухни с телефоном в руке и вдруг почувствовала, как всё вокруг стало нереальным. Как будто я смотрю на свою жизнь через стекло. Вот стол. Вот кружка. Вот хлебница. Вот тёплая батарея. Вот я — женщина в домашней футболке, с мокрыми после уборки пальцами, которая должна сейчас решать взрослые вещи.
А я не хочу.
Я хочу, чтобы Сергей просто вернулся и сказал: «Извини, мама заснула, я не поехал». Или «Извини, застрял в пробке». Или «Извини, сел телефон». Любую глупость. Любую ложь попроще.
Но свекровь сказала: «люди» и «действия».
Я пошла в прихожую, надела пальто. Руки дрожали так, что я дважды не могла попасть пуговицей в петлю. В голове крутилась одна мысль: ребёнок.
Я заглянула в детскую. Он спал. Я тихо закрыла дверь и набрала Олю — соседку, которая живёт через стенку и всегда в курсе всех подъездных драм.
— Оля, — прошептала я, когда она сонно взяла трубку. — Ты можешь… пожалуйста… посидеть у нас час? Ребёнок спит. Мне надо срочно выйти.
Оля не стала задавать вопросы. И за это я была ей благодарна так, как бывает благодарна женщина женщине, когда мир трещит.
— Сейчас, — сказала она. — Я через минуту.
Через две минуты Оля пришла, в халате, с волосами, собранными в смешной пучок.
— Ты бледная, — сказала она сразу. — Что случилось?
— Я не знаю, — честно ответила я. — Но свекровь позвонила. У неё… у неё какие-то люди. Сергей уехал к ней и… не доехал.
Оля посмотрела на меня внимательно. И тихо сказала:
— Возьми документы. На всякий случай.
Это «на всякий случай» прозвучало как в кино, где героиня уходит из дома в одной куртке — и больше не возвращается.
Я открыла ящик, где лежали паспорта, свидетельство, карточки. Запихнула всё в сумку. Сама не понимая зачем. Просто чтобы руки делали что-то полезное.
И побежала.
У дома свекрови было темно и пусто, как бывает зимой в спальных районах: фонари горят, а ощущение — будто свет не доходит до земли.
Нина Павловна стояла у подъезда. В пальто нараспашку. Без шапки. В руках она держала сумку, как щит.
Рядом с ней — мужчина лет сорока. В тёмной куртке. С папкой.
И ещё один — чуть дальше, у машины. Он курил и смотрел в телефон.
Когда я подошла, Нина Павловна увидела меня — и я вдруг заметила: у неё дрожат губы. Не сильно. Едва заметно. Но для неё — как землетрясение.
— Лера! — сказала она и сделала шаг ко мне. — Слава богу.
Мужчина с папкой повернулся ко мне.
— Вы супруга Сергея… — он назвал фамилию. — Да?
Я почувствовала, как мне хочется сказать: «Нет». Просто чтобы не участвовать. Просто чтобы это не было про меня.
Но я кивнула.
— Что происходит? — спросила я.
Он открыл папку, вытащил бумаги и начал говорить так спокойно, как говорят те, кто привык приносить людям неприятные новости.
— У вашего мужа задолженность. Крупная. Договор… заключён месяц назад. Под обеспечением. И… — он посмотрел в бумагу, — в качестве поручителя указана его мать. Нина Павловна.
Я резко повернулась к свекрови.
Она глотнула воздух.
— Я ничего не подписывала, — сказала она быстро. — Я ему отказала. Он приходил… он говорил, что нужно «на время». Я сказала — нет.
— Тогда подпись поддельная, — спокойно сказал мужчина, как будто речь шла не о преступлении, а о плохой печати на квитанции. — И тогда будет другой разговор. Но пока… долг существует. И сейчас у нас есть право…
— Право что? — у меня сорвался голос.
— Право обратиться к приставам. Право описать имущество. Право… — он перечислял, а у меня в голове стучало одно: Сергей.
Он сделал это.
Он взял деньги.
Он влез.
И он не приехал к матери, хотя обещал.
Потому что знал.
Потому что, видимо, всё уже началось, и он решил спрятаться.
— Где он? — спросила я, и этот вопрос вырвался из меня почти как крик. — Вы с ним связывались?
Мужчина пожал плечами:
— Телефон выключен.
Конечно.
— Нина Павловна, — я повернулась к ней. — Вы знали?
Она посмотрела на меня так, будто я ударила её словом.
— Нет… — прошептала она. — Я… я подозревала. Он последние месяцы… странный. То деньги просил. То говорил, что «всё вложил». Но я думала… мужчина. Работа. Бизнес.
— Какой бизнес? — я не узнала свой голос. Он стал чужим. Жёстким. — Он в офисе менеджер. Какой бизнес?
Свекровь опустила глаза.
И тут я вдруг поняла: она тоже многое себе объясняла. Как и я. Только по-своему.
— Пойдём наверх, — сказала она резко. — Дома поговорим.
Мужчина с папкой посмотрел на часы.
— У вас есть время до утра. Если Сергей выйдет на связь и урегулирует… мы можем…
— Он выйдет, — сказала Нина Павловна таким тоном, что мужчина кивнул, как перед командиром.
Мы поднялись в квартиру.
Там пахло чем-то кислым, будто забытой едой, и лекарствами. Свекровь включила свет, и я увидела: на стуле в коридоре лежит её домашняя кофта, как будто она собиралась переодеться и не успела. На тумбочке — телефон, открытый на последних вызовах. На столе в кухне — недопитый чай. Всё выглядело так, будто жизнь остановилась на середине.
— Сядь, — сказала Нина Павловна. — Сядь, Лера.
И это снова прозвучало так знакомо: «Сядь». Только теперь в этом не было власти. Была паника.
Я села.
— Он приходил ко мне неделю назад, — сказала она, потирая виски. — Говорил, что ему срочно нужны деньги. Говорил, что у него «партнёр сорвался», что он «покроет всё за месяц». Я спросила: «Сергей, ты влез куда-то?» Он обиделся. Сказал, что я его унижаю. Я сказала: «Не дам». И… — она сглотнула, — я подумала, что всё. Что он просто… ну, поворчит.
Она посмотрела на меня.
— А он, видимо, решил, что я подпишу сама. Без меня.
Я сидела, и у меня внутри росло чувство, которое сложно описать. Это была не просто злость. Это была смесь унижения и ясности. Как будто я наконец увидела не только его лицо, но и всю конструкцию, на которой держалась наша семейная «нормальность».
— Он мне ничего не говорил, — сказала я глухо. — Ни слова.
— Он и мне не говорил, — быстро ответила свекровь, будто оправдываясь. — Он врал всем. Он… он всегда умел красиво врать.
Я посмотрела на неё.
— Вы сейчас его защищаете? — спросила я тихо.
Она вздрогнула.
— Нет, — сказала она. — Я… я не знаю, что я делаю. Я мать. Я… я всю жизнь была матерью. Я привыкла… если он падает, я поднимаю. Но сейчас… — она тяжело опустилась на стул напротив. — Сейчас я не понимаю, где он. И что он натворил.
Молчание повисло между нами. Такое, когда слышно, как тикают часы, и этот тик — как отсчёт до чего-то неизбежного.
— Давайте попробуем найти его, — сказала я наконец.
— Как? — свекровь вскинула глаза.
Я достала телефон.
— У него отключён, — сказала я. — Но он мог… он мог оставить следы. Такси. Банковские. Друзья.
— У него нет друзей, — неожиданно резко сказала Нина Павловна. — У него есть… знакомые. И все они… такие же.
Я посмотрела на неё.
И вдруг мне стало очень горько: мы с ней сидим на одной кухне, две женщины, которых один мужчина превратил в «глупых». Только я была «глупая жена», а она — «глупая мать».
Я набрала Сергею снова. «Абонент недоступен».
Набрала его начальнику — номер был в контактах ещё со времён, когда Сергей просил «если что, позвони, вдруг срочно». Начальник не взял.
Набрала его коллегу Диму — тот ответил после третьего гудка, сонный:
— Алло?
— Дима, это Лера, — быстро сказала я. — Сергей с тобой?
Пауза.
— Нет… а что?
— Он ушёл к маме час назад, но не доехал. Телефон выключен. Ты ничего не знаешь?
Дима помолчал, потом сказал осторожно:
— Он сегодня… раньше ушёл. Сказал, что «дела». Он нервный был.
— Какие дела?
— Не знаю. Он… последнее время странный. Слушай, Лера… я не хочу лезть, но… ты бы проверила… — он замялся.
— Что? — я вцепилась в телефон.
— У него вроде… какие-то долги. Он у ребят спрашивал, где можно «быстро взять». Я думал, прикалывается.
У меня пересохло во рту.
— Спасибо, — сказала я и отключилась.
Свекровь смотрела на меня.
— Что? — спросила она.
— Долги, — ответила я. — И у коллеги он спрашивал, где быстро взять.
Нина Павловна закрыла глаза. Словно её ударили.
— Господи… — прошептала она. — Только не это.
Она встала, пошла к комоду, выдвинула ящик и достала папку. В ней — бумаги, старые квитанции, страховые, какие-то договоры.
— Он приходил неделю назад… — повторила она. — И после его ухода я… я не знаю почему… я проверила свои документы. И… Лера… у меня пропал мой паспорт.
Я резко подняла голову.
— Как — пропал?
Свекровь смотрела на меня, как на свидетеля.
— Я искала вчера. Думала, сама куда-то положила. Но сейчас… сейчас я понимаю: он мог взять. Понимаешь?
У меня в голове всё стало складываться, как страшная картинка: он взял паспорт матери, подделал подпись, оформил на неё поручительство. Он мог так же… так же…
— Он мог оформить что-то и на меня, — сказала я тихо.
Свекровь молчала. По её лицу было видно: эта мысль пришла ей тоже, но она боялась её произнести.
Я достала свои документы из сумки, проверила паспорт, свидетельство. Всё было на месте. Но это ничего не значило.
— Лера… — свекровь вдруг наклонилась ко мне и сказала почти шёпотом: — Ты думаешь, он… он мог не к маме?
Это было сказано так жалко, что я не выдержала — у меня защипало глаза.
— Он сказал, что к вам, — ответила я. — Но раз не приехал… значит, солгал.
Нина Павловна резко выпрямилась. И вдруг в ней снова проявилась та самая Нина Павловна, которую я знала: собранная, жёсткая, с внутренней дисциплиной.
— Тогда мы найдём, — сказала она. — Он мой сын. Он не исчезнет.
— А если исчезнет? — тихо спросила я.
Свекровь посмотрела на меня.
— Тогда мы будем спасать себя, — сказала она неожиданно. — Я… я не позволю ему утопить вас. И меня.
Эти слова прозвучали так, будто она впервые в жизни выбрала не сына, а справедливость. И я не знала, радоваться или плакать.
Мы начали искать.
Я вспомнила про его вторую сим-карту. Он говорил, что она «для работы». Я никогда не видела, чтобы он ею пользовался, но иногда по ночам он выходил на балкон с телефоном и говорил тихо-тихо. Я тогда думала: с клиентами. Ну конечно.
— Нина Павловна, вы можете позвонить ему на второй номер? — спросила я.
— Я… я не знаю номера, — ответила она. — Он мне не давал.
Конечно. Маме он тоже не давал. Не смешно.
Я открыла семейный доступ к банковскому приложению — у нас был общий счёт на коммуналку. Сергей однажды подключил «для удобства», и я благодарила его за «доверие». Теперь это доверие выглядело как ловушка, которую он сам забыл закрыть.
Я вошла. Руки дрожали. Глаза бегали по цифрам.
И тут я увидела: час назад, примерно когда он «поехал к маме», была операция. Перевод. Не на коммуналку. Не в магазин. Не «аптека». Какой-то набор букв и цифр, как будто перевод в неизвестность.
Сумма.
У меня потемнело в глазах. Это была большая сумма. Та, которую мы копили… на отпуск. На «когда-нибудь». На «всё будет лучше». Я помнила это чувство, когда мы откладывали по чуть-чуть и я думала: «Вот, у нас есть будущее».
Будущего не стало.
— Что? — спросила свекровь, увидев моё лицо.
— Он снял деньги, — сказала я. — Прямо сейчас. Наши.
Свекровь закрыла рот ладонью. И я увидела в её глазах то, что редко видела у неё: стыд. Стыд за сына.
— Куда он мог поехать? — спросила она. — Где он бывает?
Я молчала.
В голове всплывали места, которые я не хотела признавать: странные адреса в его навигаторе, которые он потом удалял. «Дима позвал». «Надо по работе». «Заехать по пути».
И ещё всплыла одна деталь. Мелочь. Такая, на которую не обращают внимания, пока не поздно.
Неделю назад я стирала его рубашку и в кармане нашла маленький чек. Не магазин. Не кафе. Отель. На два часа.
Я тогда стояла с этим чеком в руках и чувствовала, как сердце бьётся где-то в горле. Но потом Сергей пришёл, улыбнулся, поцеловал ребёнка, спросил: «Что на ужин?» — и я… я выбросила чек. Я сказала себе: «Это командировка. Это для коллеги. Это случайно». Я выбросила чек — как выбрасывают доказательство собственной боли, чтобы дальше жить.
Сейчас этот чек всплыл, как утопленник.
— Лера? — голос свекрови вырвал меня из мыслей.
— Есть одно место, — сказала я.
— Какое?
Я назвала адрес. Отель, который был в чеке. В городе это было нечто среднее между «прилично» и «никто не спросит, кто ты».
Свекровь побледнела, но кивнула:
— Поехали.
Мы ехали молча. Такси пахло чужими духами и пластиком, водитель слушал радио, там бодро обсуждали какие-то скидки, как будто мир вообще не в курсе, что у меня сейчас рушится жизнь.
Я смотрела в окно. Улицы были мокрые, фонари отражались в лужах, люди шли по делам, кто-то смеялся, кто-то ругался. И в этом было что-то невыносимое: мир продолжался, а внутри меня всё стояло.
У входа в отель мы вышли. Свекровь держалась прямо, но я видела: её трясёт. Она не плакала. Она просто становилась твёрже, как камень. Наверное, так она спасалась.
На ресепшене сидела девушка с идеальным макияжем. Она смотрела на нас с профессиональной вежливостью.
— Добрый вечер.
— Нам нужен Сергей… — сказала я и назвала фамилию.
Девушка улыбнулась так, как улыбаются люди, которым нельзя раскрывать информацию.
— Простите, я не могу…
Свекровь наклонилась к стойке и сказала ледяным голосом:
— Девочка, послушай. Сейчас либо ты зовёшь администратора, либо я вызываю полицию. У нас есть основания. И если мой сын здесь, а вы это скрываете, вам будет не до улыбок.
Я вздрогнула. Нина Павловна была страшной женщиной, когда хотела. И сейчас она хотела.
Девушка побледнела.
— Я… я позову, — пробормотала она и исчезла.
Через минуту вышел мужчина в рубашке. Он выглядел усталым, как человек, который видел слишком много чужих драм.
— В чём проблема?
Я сказала быстро, сбивчиво: муж пропал, телефон выключен, долги, деньги снял, сказал, что к маме, но маме он не приехал.
Мужчина слушал, кивал, потом сказал:
— Я могу проверить, находится ли человек у нас, если вы подтвердите личность… и если это связано с угрозой жизни.
Свекровь достала паспорт — точнее, копию. Она всегда носила копии документов в сумке, «на всякий случай». Тогда я смеялась. Теперь мне было не смешно.
Администратор ушёл.
Мы стояли в холле, как две женщины из разных миров, которых свёл один мужчина. Я вдруг поняла: раньше я считала свекровь врагом. А сейчас мы были союзницами. Потому что у врагов хотя бы разные интересы. А у нас — общий.
Администратор вернулся через пару минут. Лицо у него стало серьёзнее.
— Он у нас, — сказал он. — Но… он не один.
Я почувствовала, как у меня внутри всё сжалось.
Свекровь медленно вдохнула.
— С кем? — спросила она.
Администратор помолчал, потом сказал:
— С женщиной. Они заселились около часа назад.
Вот почему телефон выключен. Вот почему он не приехал к матери. Он приехал… сюда. И привёз с собой кого-то, кому нужны были эти деньги.
Я вдруг не почувствовала ревности. Ни капли. Я почувствовала только усталость и какое-то сухое презрение. Не к женщине. К нему. К тому, как он всё это делал: украл, солгал, отключился, спрятался.
— Какой номер? — спросила я.
Администратор замялся.
— Я не имею права…
— У меня есть право, — сказала свекровь. — Я его мать. А у вас есть обязанность — не покрывать мошенника.
Она сказала «мошенник» вслух. И это слово прозвучало так, будто она сама себя ударила.
Администратор посмотрел на нас, потом махнул рукой:
— Я не скажу номер. Но я могу позвонить в номер и попросить его выйти. Или… если вы хотите, я вызову охрану.
— Звоните, — сказала я.
Он набрал внутренний номер, сказал что-то тихо. Потом положил трубку.
— Он выйдет.
Мы ждали.
Минута показалась вечностью.
И вот лифт открылся.
Сергей вышел. Без куртки. В футболке. Волосы растрёпаны. Он выглядел… живым. Не испуганным. Скорее раздражённым. Как человек, которого отвлекли от удовольствия.
Рядом с ним — женщина. Молодая. В дорогом пальто. С красной помадой. Она смотрела на нас с презрением, как на помеху.
Сергей увидел меня и… на секунду растерялся. Но быстро собрался. Как всегда.
— Ты что тут делаешь? — спросил он с таким тоном, будто я пришла к нему на работу и устроила скандал.
Я молчала. Я смотрела на него и понимала: вот он. Вот человек, с которым я делила постель, планы, деньги, жизнь. И он сейчас стоит в отеле с другой женщиной, после того как сказал: «Мне нужно к маме».
Сергей повернулся к свекрови:
— Мам? Ты… ты зачем приехала?
— Я? — Нина Павловна почти улыбнулась. — Потому что ты сказал, что едешь ко мне. И не приехал. И потому что у меня у подъезда стояли люди с бумагами. И потому что у меня пропал паспорт. И потому что ты — взрослый мужчина, который решил сделать из нас всех идиоток.
Женщина рядом с Сергеем скривилась:
— Серёж, пойдём. Это цирк.
Сергей резко посмотрел на неё, потом снова на нас.
— Лера, — сказал он уже мягче, — давай не здесь. Давай поговорим. Ты всё неправильно понимаешь.
Я наконец выдохнула.
— Я правильно понимаю, — сказала я тихо. — Ты сказал, что едешь к маме. Через час мама позвонила мне и спросила, где ты. Телефон был выключен. Деньги со счёта ты снял. И вот ты здесь. С ней. Что я должна понимать неправильно?
Сергей поморщился.
— Это не так, — сказал он автоматически, как будто у него в голове был набор фраз на любые случаи. — Это… это сложнее. Мне нужно было… решить вопрос.
— Решить вопрос в отеле? — спросила я.
Женщина фыркнула:
— Ты её слушаешь? Она истеричка. Серёж, ты же говорил…
Она осеклась, поняв, что сказала лишнее.
Я посмотрела на неё. И мне вдруг стало даже не больно. Мне стало ясно. Она знала. Он говорил ей про меня. Он готовил оправдания заранее.
Свекровь сделала шаг вперёд.
— Девочка, — сказала она резко, обращаясь к той женщине, — ты сейчас можешь уйти. Потому что это семейный разговор. И если ты не уйдёшь, ты услышишь вещи, которые потом будут сниться.
Женщина открыла рот, но Сергей схватил её за руку:
— Иди в номер.
Она ушла, бросив на нас взгляд, полный ненависти.
Мы остались втроём в холле, под холодным светом ламп, среди чужих стен.
— Серёжа, — сказала свекровь. — Ты подписал за меня. Где мой паспорт?
Сергей резко отвёл глаза.
— Мам, ну не начинай…
— Не начинай? — Нина Павловна подняла голос. — Ты украл у меня паспорт?
Сергей молчал. И это молчание было признанием.
Я почувствовала, как меня накрывает волна гнева.
— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросила я. — Ты не просто соврал. Ты… ты влез в долги и потащил за собой всех. Меня. Маму. Ребёнка. Ты снял наши деньги. Ты выключил телефон. Ты прятался. И сейчас ты стоишь и делаешь вид, что это мы «начинаем».
Сергей вдруг вспыхнул:
— А что мне оставалось?! — выкрикнул он. — Вы думаете, мне легко?! Вы думаете, я хотел?!
— А я хотела? — тихо спросила я.
Он посмотрел на меня. И в его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на усталость.
— У меня долги, — сказал он наконец. — Большие. Я пытался закрыть. Я думал, получится… Я… я попал.
— Как? — спросила свекровь, и в её голосе было столько боли, что мне стало её жалко. — Как ты попал, Серёжа?
Он замялся.
— Вложился, — сказал он уклончиво. — Потом… не вышло. Потом я… начал брать, чтобы перекрыть. Потом… всё понеслось.
— И ты решил перекрыть мной? — спросила я.
Он посмотрел на меня раздражённо:
— Ты всегда всё драматизируешь. Я не перекрывал тобой. Я просто… мне нужно было время. Я хотел договориться.
— Договориться в отеле? — повторила я, и сама услышала, как дрожит мой голос. Не от слабости. От того, что внутри меня ломалась последняя иллюзия.
Сергей потер лицо ладонью.
— Лера… — начал он. — Ты сейчас на эмоциях. Давай… давай завтра. Давай по-взрослому. Я всё решу.
Свекровь резко рассмеялась. Коротко. Страшно.
— По-взрослому? — сказала она. — Ты украл паспорт у матери и подделал подпись. Это у тебя называется «по-взрослому»?
Сергей дёрнулся:
— Мам, не надо… не при людях.
— При людях? — Нина Павловна шагнула к нему ближе. — Ты нас при людях унижаешь, Серёжа. Ты нас при людях топишь. А я должна молчать, чтобы тебе было не стыдно?
Он опустил голову.
И в этот момент я вдруг поняла: мне больше не хочется его спасать. Не хочется объяснять. Не хочется делать вид, что это «кризис» и «всё наладится». Не хочется тащить взрослого мужчину за руку, как ребёнка, который убежал на дорогу.
Я посмотрела на него и сказала:
— Я ухожу.
Он поднял голову резко:
— Куда?
— Домой, — сказала я. — К ребёнку. А ты… ты оставайся здесь. С тем, кто считает меня истеричкой. С долгами. С отелями. С выключенным телефоном.
— Ты не можешь просто так… — начал он.
— Могу, — сказала я. — Я уже могу.
Свекровь посмотрела на меня неожиданно внимательно. И тихо сказала:
— Лера… подожди.
Я повернулась к ней.
— Я поеду с тобой, — сказала Нина Павловна. — Потому что… — она сглотнула, — потому что я хочу увидеть внука. И потому что мне нужно… мне нужно поговорить с тобой. И… — она посмотрела на Сергея так, будто отрезала от себя кусок. — И потому что сегодня я выбираю не сына. Сегодня я выбираю правду.
Сергей стоял, растерянный, как мальчик, которого впервые не прикрыли. Он хотел что-то сказать, но слова не находились.
Мы вышли из отеля.
На улице было холодно. Воздух пах мокрым асфальтом. Я вдохнула — и мне показалось, что я впервые за долгое время дышу.
В такси свекровь молчала. Я тоже. Нам не нужно было говорить. Мы обе понимали: сейчас будет длинная дорога. Не домой — в другую жизнь.
Через минут десять Нина Павловна вдруг сказала тихо:
— Я виновата.
Я посмотрела на неё.
— В чём?
— Я слишком долго… закрывала глаза, — сказала она. — Я всегда думала: если я буду сильной, если я буду контролировать, если я буду «правильной матерью», он станет правильным мужчиной. А он… он просто научился врать лучше.
Она сжала пальцы на сумке.
— Лера… я не знаю, как тебе помочь. Но я… я не дам ему забрать у тебя ребёнка. Не дам.
У меня защипало глаза. Не потому что я вдруг поверила в любовь свекрови. А потому что впервые кто-то произнёс вслух то, чего я боялась больше всего: что он попробует забрать.
— Он может? — спросила я.
— Он попытается, — честно ответила она. — Потому что такие мужчины, когда тонут, хватаются за всё. Но я… я буду на твоей стороне.
Я кивнула. И впервые за долгое время почувствовала не одиночество, а… поддержку. Странную, позднюю, неидеальную — но настоящую.
Когда мы приехали, Оля открыла мне дверь сразу, будто ждала за дверью.
— Ну? — спросила она глазами.
Я прошептала:
— Он был не у мамы.
Оля всё поняла без слов. Она ушла к себе, оставив нас в нашей квартире, где всё было, как всегда: игрушки на полу, чашка на столе, плед на диване.
И только я была уже другой.
Свекровь прошла на кухню, посмотрела на мои руки — красные, сухие — и вдруг сказала:
— Ты всё время всё делала сама, да?
Это было неожиданно. Почти человечески.
Я хотела ответить «да», но вместо этого просто села и закрыла лицо ладонями.
Я не плакала громко. Я плакала тихо, как плачут взрослые женщины, которые не хотят будить ребёнка и не хотят признавать, что им больно.
Свекровь сидела напротив и молчала. Потом сказала:
— Он мне звонил однажды ночью. Две недели назад. Сказал: «Мам, если что… прости». Я тогда подумала, что он драматизирует. А теперь… теперь я понимаю, что он уже тогда был в яме.
Я подняла голову.
— Почему вы мне не сказали?
Она вздохнула.
— Потому что я… — она замялась. — Потому что я боялась. Боялась, что ты уйдёшь. Боялась, что семья развалится. А семья… — она горько усмехнулась. — Семья всё равно развалилась, только грязнее.
Я сидела и думала: вот как оно бывает. Мать и жена — две женщины, которые должны были быть врагами, потому что так принято в историях. Но в реальности врагом оказался тот, ради которого мы обе старались быть «правильными».
В этот момент мой телефон снова зазвонил.
Сергей.
Я посмотрела на экран и не взяла.
Он позвонил ещё раз.
И ещё.
Я не брала.
Свекровь посмотрела на меня и сказала тихо:
— Не бери сейчас. Он будет говорить так, чтобы ты почувствовала себя виноватой. Он умеет.
Я кивнула.
Сергей написал сообщение. Короткое, как всегда:
«Лера, ты что творишь?»
Я вдруг рассмеялась. Тихо. Почти беззвучно. Потому что это было настолько в его стиле: не «прости», не «я виноват», не «я напортачил». А «ты что творишь».
Как будто творила я.
Я набрала ответ. Долго набирала. Потом стерла. Потом снова набрала. И отправила одну фразу:
«Я спасаю нас. От тебя.»
Через минуту пришло новое сообщение:
«Ты пожалеешь.»
Свекровь увидела, как у меня изменилось лицо.
— Что он написал? — спросила она.
Я показала.
Нина Павловна побледнела, потом резко выпрямилась и сказала:
— Значит, так. Завтра утром мы едем. К юристу. Ко мне есть знакомая женщина, она… она не из тех, кто боится мужчин. И ещё… — она сделала паузу, — я пойду и напишу заявление о краже паспорта. Сегодня же. Ночью. Хоть сейчас.
— Нина Павловна… — я начала.
— Не спорь, — отрезала она. — Я слишком долго была «умной». Я больше не буду. Я буду правильной.
И в этот момент я вдруг поняла, что «правильной» — это не про пироги и приличия. Не про то, чтобы «не выносить сор из избы». «Правильной» — это про то, чтобы наконец защищать того, кто слабее. Ребёнка. Себя. И даже, может быть, эту пожилую женщину напротив, которая всю жизнь защищала сына и только сейчас поняла, что иногда защищать нужно — от сына.
Я встала и пошла в детскую. Ребёнок спал. Я опять поправила одеяло. Погладила его по волосам. Он вздохнул и улыбнулся во сне. У него всё ещё была эта маленькая уверенность: мир хороший.
— Я сделаю так, чтобы он и дальше думал так, — прошептала я.
Когда я вернулась, свекровь уже одевалась.
— Я пойду, — сказала она. — Я не могу сидеть. Я… я должна что-то делать. Я… я не хочу быть соучастницей.
Я проводила её до двери.
На пороге она вдруг остановилась и посмотрела на меня совсем по-другому — без привычной свекровиной оценки, без критики.
— Лера, — сказала она тихо. — Ты сильная. Ты просто не знала об этом.
Я хотела ответить что-то резкое. Хотела сказать: «Вы тоже сильная — когда вам надо». Но не сказала. Потому что в этот момент мне было важнее другое: чтобы она ушла и не упала по дороге от своей внезапной слабости.
Она ушла.
Я закрыла дверь.
И поняла: вот теперь я действительно одна. Сергей не дома. И это не пустота. Это пространство.
Телефон снова зазвонил. Сергей.
Я не взяла.
Потом пришло сообщение от неизвестного номера. Одно слово:
«Поговорим?»
Я почувствовала, как всё внутри снова сжалось.
Потому что я уже знала: если мужчина пишет «поговорим», это редко бывает разговор. Это бывает давление. Это бывает попытка вернуть контроль.
Я поставила телефон на стол экраном вниз.
Села.
И впервые за очень долгое время услышала собственную мысль не как тревогу, а как решение:
«Я больше не буду жить в чужой лжи.»
И где-то там, в глубине, я поняла: тот час, когда он сказал «мне нужно к маме», был не про маму. Он был про то, что уходит старая моя жизнь. А новая — ещё страшная, ещё неизвестная — уже стучится в дверь.
И да, его мама позвонила мне через час.
Но на самом деле — позвонила правда.