Это случилось летом 1996 года. Мне тогда было девять — возраст, когда мир кажется огромным, безопасным и залитым солнцем. Я была из тех детей, чьи коленки не успевали заживать, а рот не закрывался от болтовни. Но тот вечер я вспоминаю не с улыбкой, а с ледяным содроганием, которое прошибает до самых костей даже спустя десятилетия.
Мы заигрались с Ленкой. Ленка была моей тенью, «сестрой по крови», с которой мы клялись дружить до гроба, надрезав пальцы осокой. Вечер был душным, густым, напоенным ароматом пыльной лебеды и зацветающих петуний. Мы сидели во дворе, самозабвенно резались в «дурака» на рваном покрывале, а потом решили погадать на суженых, выкликая имена в пустоту засыпающего переулка.
Когда сумерки сгустились до цвета черничного киселя, нам стало тесно во дворе. Игра в салки вынесла нас за калитку, прямо на пыльную дорогу. Воздух в это время становится странным: тени удлиняются, а звуки приобретают металлический привкус.
И вдруг время для меня замедлилось.
Я отчетливо, до звона в ушах, услышала голос справа. Он не доносился из-за забора, он будто возник прямо в голове:
— Галочка! Иди сюда, иди, милая!
Я обернулась. Метрах в двадцати, в сиреневой дымке у обочины, стояла фигура. Даже в девять лет я поняла, что с ней что-то не так: старушка была неестественно высокой, тонкой, как сухая ветка тополя, и её руки… они казались слишком длинными, доходя почти до колен. Рядом с ней в воздухе или в самой земле зияли распахнутые дверцы. Черные, узкие, похожие на зев подвала.
Сейчас я понимаю: это был морок. Наваждение. Но тогда мой детский разум, воспитанный на советских учебниках и вере в логику, мгновенно выстроил «спасительную» цепочку.
«Это бабушка приехала! — пронеслось в голове. — Папа, наверное, встретил её с вокзала и привез. А дверцы — это открытый папин гараж за её спиной, просто из-за сумерек он кажется маленьким, а бабуля на фоне него — высокой».
Старуха махала мне. Медленно, как маятник. И голос её… Боже, этот голос я не забуду никогда. Он не был старческим. Это был звонкий, задорный голос молодой девчонки, почти подростка.
— Ну! Чего стоишь? Иди же, иди ко мне! — смеялась она, призывая меня в ту черную пустоту за своей спиной.
— Ура, Ленок! Ко мне бабушка приехала! — завопила я, чувствуя, как сердце подпрыгнуло от радости. Я уже видела себя в её объятиях, уже сделала решительный шаг навстречу этой длинной тени…
И в этот момент случилось чудо. Ленка, которая только что носилась за мной как угорелая, вдруг резко остановилась. Она побледнела так, что её лицо стало пятном в темноте, схватилась за живот и согнулась пополам.
— Ой… Галя… мне плохо. Тошнит, — пролепетала она жалобным, совсем не своим голосом.
В моем детском сердце в ту секунду боролись два чувства: желание броситься к «бабушке» и долг перед лучшей подругой. Доброта победила. Я подумала, что бабушка никуда не денется, она же дома, а Ленку надо спасать. До её дома в соседнем переулке было всего ничего — добежать и вернуться.
— Сейчас, бабуль! — крикнула я в сиреневый туман. — Я только Лену провожу, ей плохо! Погоди минутку!
Я подхватила подругу под руку, и мы почти побежали. Странно, но как только мы свернули за угол, Ленке моментально стало легче. Она выпрямилась, её дыхание выровнялось, и она посмотрела на меня с каким-то странным испугом, будто сама не поняла, что это было.
Оставив её у калитки, я сломя голову понеслась обратно. Я представляла, как сейчас ворвусь в дом, увижу накрытый стол и смеющуюся бабушку. Но на дороге было пусто. Ни высокой старухи, ни открытых дверей гаража, ни даже намека на чье-то присутствие. Только стрекот сверчков и запах сухой пыли.
Я влетела в квартиру, задыхаясь:
— Мам! Где бабушка? Где папа?
Мама вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Её лицо выражало полное недоумение.
— Какая бабушка, Галь? Папа в гараж вообще сегодня не ходил, он в большой комнате газету читает. И никто к нам не приезжал. Ты чего такая взъерошенная?
В этот момент морок окончательно осыпался пеплом. Я сползла по стенке, чувствуя, как ледяной холод разливается по спине. Я вспомнила ту фигуру — непомерно длинные пальцы, рост под два метра, странную черноту за спиной и этот девчоночий, звенящий голос, зазывавший меня в никуда.
Я поняла: там, на дороге, меня ждала не бабушка. Там стояла Смерть или что-то гораздо хуже. Если бы не внезапный приступ у Ленки, который будто кто-то свыше ниспослал нам двоим, я бы просто шагнула в те дверцы и исчезла из этого мира навсегда.
До сих пор, когда я вижу в сумерках высокие тени или слышу чей-то неестественно задорный смех за спиной, я прибавляю шагу. Видимо, тогда мне было не суждено уйти. Но вопрос, который мучает меня по ночам, остается прежним: сколько детей в тот год не успели оглянуться? И сколько из них до сих пор идут на тот ласковый голос в сиреневой дымке?