У Лены был талант: превращать обычных мужчин в монументы.
Она делала это не со зла, а от избытка любви, которая, не находя выхода, застывала вокруг обожаемого объекта гипсом, мрамором и бронзой.
С Виталиком это произошло уже на втором свидании. Он, скромный IT-специалист с нервным смешком и привычкой теребить край скатерти, заказал для нее крем-брюле, на который Лена смотрела долгим взглядом, не решаясь попросить.
«Он меня так чувствует», – прошептала она себе мысленно, и в ее глазах Виталик мгновенно вырос в несколько раз и эффектно отлился в бронзе нежности.
Ночью, лежа в постели, Лена написала подруге: «Кажется, я встретила своего человека». Она не знала тогда, что «свой» в ее лексиконе означало «проект всей жизни». Сложный, многоуровневый, бесконечный.
Пьедестал был готов.
Виталик даже пикнуть не успел. Он просто принял ее восхищение как должное. Как погоду за окном.
Через полгода они стали жить вместе. Ее уютная, немного дурашливая квартирка с фотками из путешествий и вязаными салфетками плавно стала «нашей». Ее вещи как-то тихо, без объявления войны, съехали на балкон, уступая место его строгому, минималистичному хаосу: черным гаджетам, проводам, стопкам документов без папок.
Раньше Лена обожала розовый цвет и вязала уродливых, но милых кроликов, дарила их всем подряд. Теперь ее гардероб мутировал: она носила серое, черное, бежевое, «как у него». «Нам так идет», – говорила она, ловя его одобрительный кивок в зеркале магазина.
Ее «я» растворилось без остатка как сахар в горячем чае. Осталось лишь сладкое «мы».
«Мы не любим шумные компании».
«Нам нужно копить на ипотеку».
«Мы предпочитаем триллеры, в не эти глупые комедии».
Где в этом «мы» была она, Лена не задумывалась. Потерялась… Зато она знала пароль от телефона Виталика. Не потому что не доверяла («У нас все прозрачно!»), а так, на всякий случай.
«Всякий случай» наступал каждый вечер, когда его дыхание становилось ровным. Лена читала его переписки в мессенджерах, не ища измен, ища себя. Искала упоминания, оценивала, как он о ней говорит друзьям.
«Ленка? Нормально». Это «нормально» резало, как бумага. Она выискивала в его лентах лайки под фото других женщин: обычных, коллег, знакомых. Однажды ночью ее накрыло волной дикой, неконтролируемой паники, потому что он поставил сердечко под фото одноклассницы с младенцем. Лена разбудила его, голос срывался на визг: «Ты что, хочешь детей? Со мной что-то не так? Почему с ней, а не со мной?»
Виталик смотрел на нее, как на призрака, с тупым недоумением и усталостью. Потом молча встал и ушел в душ на полчаса. Он правда не понимал, что каждое его движение, каждый вздох она пропускала через гигантский аналитический аппарат своей тревоги, выдавая на-гора тонны ментального мусора.
Ее собственные желания стали тихими, призрачными, как пыль на полке. Она отчаянно хотела поехать на море, а не на подмосковное озеро.
Он, не отрываясь от монитора, говорил:
– Дорого, да и работы много. Давай как-нибудь в следующем году.
Она кивала, глотая комок разочарования:
– Конечно, ты прав, надо быть практичнее.
И смотрела на ночь турецкий сериал про страсть и средиземноморские берега, чтобы хоть так полюбоваться этой красотой.
Она мечтала о щенке, маленьком, глупом комочке, который будет встречать ее у двери. Он морщился, как от зубной боли:
– Шерсть, гулять в любую погоду, ответственность. Ты же скоро забросишь все это, и оно свалится на меня.
Она молча соглашалась, а потом, выйдя из дома, плакала в лифте и бросалась к чужим собакам, чтобы погладить… Лена надеялась, что Виталик увидит следы слез на ее щеках, прочитает грусть в ее переписках с подругой и поймет все без слов.
Зря надеялась.
Виталик ясновидящим не был и ничего не понимал. А вот неприятные звоночки с его стороны были. Много. И они звенели все громче.
Он мог забыть про ее день рождения, пока она сама, с фальшивой веселостью, не намекала:
– Виталя, а ведь сегодня...
И он бежал в ближайший ларек, дарил ей последнюю подвявшую розу.
Когда Лена пыталась рассказать о проблеме на работе, Виталик перебивал ее на полуслове,
– Да бросай ты эту контору, – и история теряла смысл.
Он называл ее старые увлечения «милыми глупостями», а новым не давал родиться. Лена закрывала глаза и затыкала уши ватой самообмана. «Он просто устает на работе. Он мужчина, они такие, рациональные. Он же не бьет меня, не пьет, не гуляет. Главное – он со мной. Я люблю его».
Она свято верила, что ее любви, этого бездонного колодца терпения и заботы, хватит, чтобы переделать Виталика, достроить, усовершенствовать. Чтобы научить внимательности, нежности, романтике. Поэтому и любила. Круглосуточно. Ремонтировала чужую душу, не спрашивая разрешения хозяина.
Однажды ее мама, глядя на то, как Лена в третий раз за ужином перемывает уже чистую чашку Виталика, не выдержала:
– Доченька, а тебе-то хорошо с ним? Тебе самой-то?
Лена улыбнулась устало:
– Мам, не начинай. Мы работаем над отношениями. Это нормально. Все пары работают. Ты из другого времени, ты не поймешь...
Пьедестал рухнул внезапно. Это случилось в пятницу вечером в «Пятерочке».
Они стояли в длинной, душной очереди. Виталик, уткнувшись в телефон, отстраненно пробубнил сквозь зубы, не глядя на Лену:
– Сыр забыла взять. И зачем нам майонез? Я же говорил, что я его не люблю.
Лена на автомате сделала шаг от тележки, чтобы побежать к молочному отделу. И вдруг застыла. Ноги стали ватными. Оглянулась. Посмотрела на его согнутую спину в черной куртке, на знакомый затылок, на пальцы, листающие ленту…
И в этот миг, невероятно растянувшийся, пелена спала с ее глаз.
Лена увидела не монумент. Не проект. Не смысл жизни. Она увидела простого человека. Уставшего, немного скучного, глубоко погруженного в свой цифровой кокон, живущего по удобным, простым правилам.
Человека, который ее не видит. И никогда не увидит. Потому что она сама, своими руками, любящими и дрожащими, водрузила его так высоко на этот стеклянный пьедестал, что он физически не мог разглядеть ее там, внизу, у подножия, среди осколков своих желаний.
Она не взяла сыр. Медленно, будто во сне, вернулась, выложила из тележки майонез, взяла свой любимый йогурт с вишней, который он терпеть не мог.
– Где сыр? И это что за…? – буркнул он, наконец оторвавшись от телефона.
– Возьми сам, – тихо, но четко сказала Лена. Голос ее не дрогнул. – Если хочешь. А это – мне.
Он поднял на нее глаза, удивленные, почти испуганные. Впервые за долгое время он увидел ее взгляд. Не влюбленный, не умоляющий, а просто видящий. И в этом взгляде ему стало не по себе.
Дома она не стала готовить ужин. Села на подоконник в гостиной, завернулась в старый плед (не его, а свой, с балкона) и смотрела, как зажигаются окна. Виталик ходил по квартире, растерянный, как котенок, которого перестали кормить по расписанию. Шуршал пакетами на кухне, что-то ронял.
– Что с тобой? – спросил он наконец, остановившись в дверном проеме.
В его голосе звучало раздражение, замешанное на недоумении.
– Я устала, – просто ответила Лена.
И это была не обида, не манипуляция, а самая честная, выстраданная фраза за последние три года.
– Устала? От чего? От хорошей жизни? – он попытался пошутить, но шутка повисла в воздухе.
Она посмотрела на него и поняла: объяснять что-то бессмысленно. Он не поймет. Он не жил в ее реальности, где каждое его слово было указом, а каждое ее молчание – беззвучным криком. Между ними лежала не пропасть, а целая вселенная...
На следующий день, спокойно, за чашкой утреннего кофе, который Лена сварила только для себя, она попросила его съехать.
Виталик не кричал, не умолял. Он был ошарашен.
– Но почему? Мы же все… мы же все выстроили! – спросил он, бессмысленно водя рукой по воздуху.
И в этом «выстроили» Лена услышала итог всей своей чудовищной ошибки.
Все правильно. Она строила. Возводила стены, красила, штукатурила, вешала картины. А он – просто жил в построенном доме, иногда покрикивая: «Здесь не так!» или «Мне это не нравится!». Но ни разу не спросил: «А тебе нравится? А чего хочешь ты?»
Когда дверь за ним закрылась, в квартире воцарилась оглушительная тишина. Первым делом, с какой-то исступленной решимостью, Лена вынесла на помойку весь свой «новый» гардероб – все эти серые водолазки и бежевые брюки.
Потом, вывозившись в пыли с головы до ног, притащила с балкона старый ящик.
Достала из него клубок кричаще-розовой пряжи, кролика с одним глазом, фотографию с моря, куда ездила с подругами и включила тот самый турецкий сериал на полную громкость.
После – заказала себе на ужин острые суши с лососем, которые Виталик терпеть не мог из-за васаби.
Теперь Лена сидела посреди этого нового, странного, но своего хаоса, завернувшись в розовый плед, и плакала. Это были не слезы потери. Это были слезы облегчения. Как будто она годами, боясь споткнуться, несла на плечах тяжелую, красивую, идеально отполированную статую, а теперь, наконец, поставила ее на землю и разжала закостеневшие пальцы.
Лена почувствовала, как спина, позвонок за позвонком, мучительно, но верно распрямляются. И как впервые за долгое время воздух свободно входит в ее легкие.
Не ради кого-то.
Ради себя…
***
– Как полюбить себя?
– Начать наблюдать за тем, что дает силы, а что опустошает.
– Запретить окружению шутить гнусноватые шутки и обесценивать ваши чувства.
– Попрощаться с теми, кто вам серийно лжет, с теми, кто вас бесцеремонно потребляет, с теми, кто самоутверждается за ваш счет.
– Узнать, в каком окружении вы нравитесь себе больше всего, почаще туда наведываться.
Понимаете, если вы с самим собой обращаетесь как с комом грязного белья, то ждать от других принятия и понимания – безнадежно. Не давайте себя в обиду.
И все начнется…
(Вера Полозкова)
Р. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал