У меня, Надежды Семёновны Огурцовой, жизнь была тихой, как поверхность пруда в безветренный день. Пока мой единственный сын, очаровательный, но слегка бесхребетный Ванюша, не решил жениться. Вернее, он постоянно пытался это сделать. И всякий раз его маменька (то есть я) была вынуждена вставлять в этот безрассудный процесс свои веские «но».
Сидя на кухне за утренним кофе, я с тоской смотрела на портрет покойного мужа на комоде.
«Вот ты ушёл, Леонид, а я тут одна с этим донжуаном борюсь», — вздохнула я.
Зазвонил телефон. Голос Вани был приторно-сладким.
«Мамуль, можно я сегодня вечером приведу к тебе Настеньку?»
«Очередную?» — не удержалась я.
«Ма-ам! Она исключительная! Потомственный искусствовед!»
«Приводи, сынок, посмотрим на это исключение», — ответила я, уже мысленно готовя аргументы.
Вечером в гостиной сидела девушка, похожая на трепетную нимфу в платье цвета «пыльной розы». Звали её, как водится, Анастасия.
«Настенька обожает импрессионистов, мам!» — с гордостью представил её Ваня.
«О, да, — защебетала Настенька, — Моне просто божественен! А ваза на комоде… такой трогательный провинциальный фарфор!»
Я подняла бровь. Моя лучшая ленинградская ваза – провинциальный фарфор?
«А вы, Настя, умеете готовить?» — спросила я невинно.
Девушка засмеялась, как колокольчик.
«О, Надежда Семёновна, я живу искусством! Печь пироги – это такой примитив!»
«Зато сытный примитив, — парировала я. — А Ваня любит борщ. Настоящий, на косточке».
Искусствовед побледнела при слове «косточка». Вечер закончился. Через неделю Ваня, хмурый, сообщил: «Мы не сошлись характерами. Она назвала мой вкус в интерьере буржуазным».
Следующей была Катя – спортивная и бодрая. «Она инструктор по йоге, мам! Здоровая!» — радовался Ваня.
Катя, сидя в позе лотоса на моём диване (что уже было преступлением), заявила:
«Вы знаете, Надежда Семёновна, ваша аура немного замутнена. Слишком много статики в доме. И это чучело лисы…» — она брезгливо указала на мою ротондовую гордость над камином.
«Это не чучело, милочка, это память о сафари с покойным мужем!» — вспыхнула я.
«Убийство невинных…» — вздохнула йожница.
«Оно само под машину побежало!» — соврала я, но было позно. Ваня смотрел на лису с новым ужасом.
Катя ушла, прошептав что-то о карме. Сын продержался с ней месяц. «Она заставила меня стать веганом, мам. Я мечтал о котлете», — признался он, жадно уплетая мои тефтели.
Была ещё Алиса-бизнеследи («Она считает, что ты, мам, излишне эмоционально инвестируешь в наш симбиоз»), и Вероника-поэтесса («Она сочинила сонет про меня!» — рыдал Ваня).
Я уже начала думать, что мой мальчик обречен на холостяцкую жизнь под крылом любящей матери. Как вдруг…
«Мамуля, я познакомился… с Мариной. Она… из деревни Подгорное», — сказал Ваня как-то неуверенно.
Сердце моё екнуло. Деревня! Значит, будет знать, откуда котлеты берутся. Но что за дикие нравы?
В пятницу на пороге стояла не девушка, а буря. Пышущая здоровьем красавица с роскошной косой и ясными, как два родника, глазами. В руках – авоська с чем-то, откуда доносился пряный аромат.
«Здравствуйте, тётя Надя! – прогремел голос, от которого задрожали хрустальные балеринки на полке. – Вам гостинец! Солёные грузди собственного посола!»
И, не дожидаясь приглашения, Марина прошла на кухню, сняла пальто (бросив его на стул) и принялась разгружать авоську.
«А это вам домашняя сметана. А это сало, с чесночком. Ваня говорил, вы мясо любите».
Я онемела. Такая наглость!
«Милая девушка, — начала я ледяным тоном. — Вы, конечно, непосредственны, но у нас тут не хлев. И пальто вешается в прихожей».
Марина обернулась и посмотрела на меня прямо.
«Тётя Надя, у вас руки золотые, я сразу вижу. Хозяйка. Так зачем нам условности? Давайте лучше по душам поговорим. Или вы мне сейчас про импрессионистов рассказывать будете?» — она хитро подмигнула.
Я села. Ваня стоял как вкопанный.
«Я знаю, вы Ваню от невест отвадили, — без обиняков заявила Марина, ставя на стол чайник. — И правильно! Тряпки эти городские. Ему жена нужна — с характером, с хребтом. Чтобы и борщ сварила, и от хама в очереди защитила. А вы его, простите, в вате держите. Он уже не мальчик, а мужчина! Ой, красавец какой!»
Ваня покраснел до корней волос и выпрямился.
«Марина! Как ты разговариваешь с моей матерью!» — попытался он вставить.
«Да нормально я разговариваю! Честно! — парировала она. — Тётя Надя, давайте договоримся. Вы — лучшая мать на свете. Но вам же внуков хочется? А не кисейных барышень в зятьях. Вот я — не кисейная. Я за своего постою. И за вашего сына — тем более. Давайте жить дружно. А то я и так, и эдак могу».
Она так искренне и мощно это сказала, глядя мне прямо в глаза, что у меня дух захватило. Не наглость это была, а сила. Та самая, которой не хватало моему Ванюше. И… пожалуй, мне.
«А грузди… вы сами солили?» — выдохнула я.
«Сама! По бабушкиному рецепту. Смородиновый лист, хрен, зонтик укропа. Сейчас попробуем!»
В тот вечер мы ели грузди со сметаной, хрустели салом, и Ваня смеялся так, как не смеялся со времён института. А Марина рассказала, как на сельском празднике перетягивала канат, и как её пироги с капустой на ярмарке брали штурмом.
Через полгода они поженились. Марина не спрашивала моего разрешения, она просто заявила: «Тётя Надя, вышивайте лучше салфетки на свадьбу, а меню я сама составлю. И платье мне ваше советское кружевное отдайте, я из него лиф сошью — будет стильно!»
И знаете что? Я отдала. Потому что поняла: это не я выбрала последнюю невестку. Это она выбрала нас. И, кажется, наша семья наконец-то обрела свой стержень. Или, как говорит моя новая дочка, «хребет». А я, Надежда Семёновна Огурцова, теперь жду внуков. И учусь печь пироги по-деревенски. Потому что с такой невесткой расслабляться нельзя — она и меня подтянет!