Голос. Знаете, когда я думаю о ней, первое, что всплывает из памяти — это голос. Не тот, что звучал с экрана, а настоящий, живой, тот, что я слышал однажды в полупустом зале на творческой встрече. Он не был громким, но в нем жила какая-то внутренняя, сверлящая вибрация, будто камертон, который отзывается в самом сердце. И смех — заливистый, стремительный, заразительный, заставлявший улыбаться даже угрюмых служащих, ждавших ее у кулис. Именно его, этот смех, услышал впервые на лестничной площадке молодой дипломат Вилли Хштоян, еще не видя лица хозяйки. И это стало прологом ко всей его дальнейшей жизни.
Надежда Румянцева. Семьдесят семь лет земного пути, из которых тридцать пять подарила кино, а все остальное — людям, которые ее окружали. Народная артистка. Для миллионов она навсегда осталась Тосей из «Девчат» — эталоном простоты, доброты и несгибаемого жизнелюбия. Но за этим солнечным, почти лубочным образом, созданным кинематографом, стоит история куда более глубокая, полная драматичных выборов, тихих жертв и немеркнущей искренности. История не просто актрисы, а цельной личности, которая проживала свою жизнь, а не играла ее. И начиналась эта история там, где небо кажется выше, а земля пахнет иначе — в деревенской тиши, в самом сердце России.
Истоки ее силы, той самой, что с такой легкостью ломала экранные стереотипы, стоит искать в смоленской деревне Потапово и в подмосковных Жаворонках, куда семья перебралась, когда Наде был всего год. Она росла не избалованной столичной девочкой, а настоящим сорванцом в простой и хлебосольной семье. Отец, Василий Григорьевич, — проводник поездов дальнего следования, человек, месяцами пропадавший в рейсах до самого Владивостока, но привозивший оттуда не только гостинцы, но и ощущение огромного, необъятного мира. Позже он стал егерем, и маленькую Надю брал с собой в лес на целые дни. Именно тогда, среди шелеста листвы и птичьих перекликов, формировалась ее натура — цепкая, наблюдательная, любящая и понимающая жизнь в ее первозданном виде. Однажды она описала один такой день в школьном сочинении, и текст оказался настолько живым, что его напечатали в газете, а девочке вручили драгоценный по тем временам приз — кроличью шубку. Эта шубка, проданная во время войны за мешок картошки, чтобы спасти семью от голода, стала ее первым уроком суровой необходимости и щедрости — отдавать последнее ради близких.
Война отняла детство, но не смогла задавить жизнелюбие. Отец ушел на фронт и вернулся тяжелораненым. Подростком Надя не бегала на танцы, а организовывала агитбригады и выступала в госпиталях перед измученными бойцами. Она, еще ребенок, чувствовала себя кормилицей семьи и помогала, как могла. Этот опыт не был игрой на сцене, это была настоящая, кровоточащая жизнь, где искусство становилось не развлечением, а лекарством, глотком воздуха. Возможно, именно там, среди страданий, в ее душе окрепла та самая стальная воля к радости, ставшая потом ее творческим кредо: «Актер должен нести людям свет, добро, надежду и любовь. Если этого нет, тогда зачем такое кино?».
Она пришла в профессию, что называется, с черного хода. Не из актерской династии, не с безупречными данными «принцессы Турандот» из Вахтанговского. Скромная, миниатюрная, в семнадцать выглядевшая на четырнадцать, она интуитивно почувствовала себя своей в мире «мышки-норушки» и «теремка» Центрального детского театра. А потом был тот самый судьбоносный монолог Фамусова на вступительных экзаменах в ГИТИС. Представьте эту картину: хрупкая девушка с ясными глазами и отчаянной решимостью читает текст умудренного жизнью циника-вельможи. В этом был вызов, парадокс и бездна таланта. Ее заметила великий педагог Ольга Пыжова, которая станет ее ангелом-хранителем, проводником и второй матерью. Именно Пыжова, рискуя, отпустит студентку на первые съемки, что приведет к отчислению из института, и затем заберет с собой во ВГИК, на третий курс.
И вот она — съемочная площадка. Здесь Надежда Румянцева была не «актрисой», а вечным учеником, готовым на все ради правды кадра. Для роли токаря в дебютной картине «Навстречу жизни» она месяц ходила в ремесленное училище и встала к настоящему станку. А для эпизода с моторной лодкой, блефуя, заявила, что умеет ей управлять. Результат был предсказуем и символичен: лодка перевернулась, а отважную актрису вытащили из ледяной воды. Она не боялась выглядеть смешной, нелепой, потому что верила — правда рождается только в полной самоотдаче. Этот детский, почти озорной максимализм станет ее фирменным стилем. И он же приведет к триумфу.
Тридцатилетие она встретила, уже будучи звездой. Но не в том гламурном смысле, который вкладывают в это слово сегодня. Она стала народной звездой, своей, понятной, родной. Ее Надя Берестова в «Неподдающихся» была будто списана с нее самой — такая же упрямая, добрая, заражающая всех своей энергией. А потом были «Девчата». Фильм, который начальство сочло слишком простым и выпустило без помпы, в кинотеатры второго плана. И именно народ сделал его легендой, разобрав на цитаты, полюбив Тосю Кислицыну как свою сестру, подругу, воплощенную мечту о несгибаемом простом счастье. Румянцевой был тридцать один, а она играла восемнадцатилетнюю девчонку, и в это верили безоговорочно. Ее Тося не была красавицей в классическом понимании, но была прекрасна своей искренностью, и миллионы «маленьких курносых девчонок» по всей стране вдруг поняли, что и они могут быть любимы, могут быть счастливы, могут стать героинями. Это был невероятный дар — дар надежды. И мир это оценил: приз на фестивале в Аргентине, сравнения с Джульеттой Мазиной, лестное прозвище «Чарли Чаплин в юбке» от восхищенных голливудских продюсеров. А в СССР ее ждала новая, не менее важная роль — «Королевы бензоколонки» Людмилы Добрыйвечер, доказавшей, что ум, смекалка и доброе сердце важнее любых связей.
Казалось, впереди — только взлет. Фильмы, слава, признание. Но жизнь, в которой Надежда Румянцева никогда не довольствовалась ролью статистки, готовила ей поворот куда более крутой, чем любой сюжетный вираж.
Она встретила свою любовь. Не яркую, как вспышка магния на съемочной площадке, а прочную, как скала. Вилли Хштоян, дипломат, услышал ее смех раньше, чем увидел ее. Он был человеком из другого мира — мира тихих кабинетов, дипломатических приемов и долгих загранкомандировок. Их роман развивался неспешно, два года ухаживаний. А затем встал выбор, который перевернул все. Вилли получил назначение за границу, и для того, чтобы она могла поехать с ним как жена, им нужно было официально оформить отношения. Перед ней встала та же развилка, что была когда-то с первым мужем, актером Владимиром Шуруповым: карьера или семья. Тогда, молодой и амбициозной, она выбрала Москву и кино. Теперь, тридцатисемилетней, на пике славы, она выбрала семью.
Это решение многие не поняли. Шептались, что муж «запретил». Но правда была в ней самой. Она, выросшая в патриархальной семье, где ценились уют и верность, сказала себе: «Мой главный долг — быть рядом с мужем… Это я должна говорить: «Я жена Вилли Вартановича». Так начались ее «заграничные странствия» — пятнадцать лет в Малайзии, Египте, Сингапуре. Она выучила английский и французский с той же легкостью, с какой осваивала токарный станок. Была образцовой женой дипломата, очаровывавшей иностранных гостей, но при этом оставаясь собой — простой, открытой, смешливой Надей. Кино ушло на периферию жизни. Вернувшись ненадолго в Москву, она не бросилась на съемки, а стала вести детскую передачу «Будильник», дарив утро и радость новому поколению. А ее голос, тот самый, звонкий и юный, обрел новую жизнь за кадром. Гюльчатай в «Белом солнце пустыни», Нина в «Кавказской пленнице», Скарлетт О’Хара в «Унесенных ветром», героини «Зиты и Гиты» — целая всеселенная образов была одушевлена ее интонациями. Это была тихая, но гигантская работа. Голос Румянцевой озвучил более семидесяти ролей, став звуковым фоном для целых поколений.
Но самая главная ее роль разыгрывалась не на экране. Это была роль верной подруги и защитницы. Когда в Египте начались волнения, жен дипломатов эвакуировали. Румянцева увезла падчерицу Карину в СССР, а сама, не раздумывая, рванулась обратно, к мужу, в эпицентр событий. «Как так — он в опасности… а она в стороне?» — этой простой логикой руководствовалась она. Пробивалась с боем, устроила скандал, пока из кабинета какого-то важного чиновника мужу не позвонили: «Заберите свою жену, а то она сейчас стрелять начнет». Она была единственной, кто вернулся. Это не было геройством в ее глазах. Это была любовь. Та самая, про которую не пишут в сценариях, потому что она слишком обыденна и слишком громадна одновременно.
Испытания не обошли ее стороной. Были и страшные моменты, когда в их дом ворвались бандиты, и ей пришлось противостоять им. Была внутренняя драма — отсутствие собственных детей. Муж корил себя за то, что уговорил подождать, а время ушло. Но она не позволяла себе уныния. «Жизнь дается человеку на такой короткий срок. Она сама по себе — уже большое счастье, так зачем портить ее плохим характером, обидами, ссорами…» — говорила она. Она не играла оптимистку. Она ею была по своей природе, выкованной в военном детстве и отточенной в житейских бурях.
Последние годы они с Вилли прожили в Москве. Она иногда снималась, но отказывалась от «чернухи», которой заполнились экраны в 90-е, считая, что не вправе разочаровывать тех, кто помнит ее как Тосю. Ее последней работой в 75 лет стала роль в комедии «Нечаянная радость» рядом с Арменом Джигарханяном. Как будто круг замкнулся: снова смех, снова свет.
Она ушла весной, в апреле 2008-го. Провожая ее, казалось, что уходит не просто актриса, а целая эпоха — эпоха простодушной, но невероятно стойкой веры в добро. Она не оставила после себя трактатов о методе, не основала школу. Она оставила чувство. Чувство тепла, которое исходит от ее героинь. И пример невероятной человеческой цельности.
Прожив рядом с миром иллюзий, она построила свою жизнь на фундаменте абсолютной реальности: любви к одному человеку, верности своему выбору, ответственности за близких. Она не носила маску вечной девочки-озорницы — она и была ею внутри, в самой своей сердцевине, и эта искренность пробивала любой лак социальных условностей. В эпоху, когда имидж часто важнее сути, ее судьба — это напоминание. Напоминание о том, что самое большое искусство — это искусство быть собой. Не бояться перевернуться в лодке, если это нужно для правды кадра. Не бояться променять овации зала на тихий вечер в кругу семьи. Не бояться вернуться в эпицентр бури, потому что там — твой человек.
Надежда Румянцева не сыграла материнской роли в кино, о чем сожалела. Но, по большому счету, она стала матерью для миллионов. Матерью по духу. Она подарила нам всех этих девчат — Надю, Тосю, Людмилу — как своих дочерей, в которых мы узнавали себя. И научила простой, но самой трудной в мире вещи: как идти по жизни с распахнутым сердцем и заливистым, победным смехом, который слышен даже на лестничной клетке, за закрытой дверью.
***
Как вам статья? Коммент приветствуются и донаты тоже.