Он всеми силами сопротивлялся новым веяниям. В мире, где камера стала продолжением руки, а умение «сделать клик» возвели в культ, он упрямо таскал с собой старую цифровую камеру — тяжелую, с потёртым корпусом, с матрицей, которую современные модели давно перегнали.
Его не интересовала погоня за мегапикселями. «Что они передают, кроме пустоты? — думал он, глядя на идеально резкие, бездушные снимки в журналах. — Где там ветер? Где запах мокрой земли после дождя? Где это мгновение, когда капля замерзает на кончике ветки?»
Он снимал именно это. Упавший лист, зацепившийся за паутину так, что казалось, будто он парит. Размытые огни ночного города в дождь — не резкий «лайк-ориентированный» кадр, а ощущение тоски и одиночества. Брызги от волны, ударившей о скалы, — на снимке была не река, а вкус на губах и холодный ветер, бьющий в лицо.
Редакторы журналов отказывали ему вежливо и не очень. «Слишком размыто», «Нечётко», «Зритель не поймёт». Один, более откровенный, махнул рукой: «Ваши фото заставляют остановиться. Задуматься. А нам нужно, чтобы листали дальше, кликали, покупали. Если они остановятся — как мы их заставим прийти снова? Чтобы увидеть что? Ещё больше чувств? Им это не нужно».
Фотографу стало всё равно. Он перестал пытаться что-то доказать этим людям с полированными экранами, у которых в душах осталось лишь место для аналитики просмотров и конверсии. Он снимал для себя. Для шёпота старого леса, для памяти о первом снеге, для тишины заброшенной лодки на берегу.
Он знал, что его камера устарела окончательно и бесповоротно. Что скоро не останется даже карт памяти для неё. Что его «архив чувств» — это гигабайты файлов на старом винчестере, который однажды просто щёлкнет и умолкнет навсегда.
Однажды, разбирая хлам на антресолях, он нашёл коробку со старыми отпечатками. Небрежно сделанные, на простой матовой бумаге. Он взял один — раннее утро, рыбацкие сети, туман. И вдруг он снова ощутил тот запах — воды, рыбы и кофе из термоса. Не глядя, он сунул несколько отпечатков в конверт и отправил по старому адресу маленькому провинциальному журнальчику, о котором все давно забыли.
Через месяц в его дверь постучали.
— Это вы? — прошептала она, показывая тот самый снимок с сетями, напечатанный на последней странице журнала.
Он кивнул.
— Я… я увидела его в кабинете у зубного, — сказала девушка, и голос её дрогнул. — Ждала своей очереди, листала от скуки. А потом… увидела это. И поняла, что десна у меня уже не болит. Я вспомнила, как в детстве ездила с дедом на рассвете на реку. Я даже… я даже почувствовала этот холодный влажный воздух.
Фотограф молчал. Потом повернулся, подошёл к полке, достал тот самый старый, потрёпанный аппарат.
— Хочешь попробовать? — спросил он с лёгкой, немного грустной улыбкой. — Только предупреждаю: мегапикселей здесь кот наплакал. Зато, если очень повезёт… может, поймаешь запах дождя. Или шум ветра в соснах. Если вдруг поймёшь.
И он протянул ей камеру, будто передавая не устройство, а целый забытый мир.