Сын того человека
Руки Сергея лежали на подлокотниках инвалидной коляски. Правая — ладонью вверх. И на ней, от запястья к локтю, тянулась белая полоса шрама.
Алина смотрела на этот шрам и не могла вдохнуть.
— Проходите, располагайтеш-ш-шь, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой. И это «ш» на конце — как шипение.
Егор мягко подтолкнул её в спину:
— Знакомься, это мой отец. Папа, это Алина.
Она кивнула. Губы не слушались. В голове билось одно: это он. Это был он.
Полгода назад
Они познакомились в кофейне на Тверской. Алина ждала подругу, Егор — забирал заказ. Она уронила телефон, он поднял.
— Экран цел?
— Цел. Спасибо.
— Меня Егор зовут.
Она не ответила. Просто взяла телефон и отвернулась. Мужчины для неё были категорией опасности. Восемнадцать лет она выстраивала стены.
Но он не ушёл. Сел за соседний столик. Не пялился, не навязывался. Просто пил свой латте и читал что-то в телефоне. Подруга опоздала на сорок минут. Когда она наконец пришла, Егор встал, кивнул им обеим и ушёл.
На её столике осталась салфетка. На салфетке — номер телефона и одно слово: «Если».
Алина не позвонила. Но номер не выбросила.
Через неделю они случайно столкнулись у метро «Маяковская». Он улыбнулся:
— Судьба, наверное.
— Я не верю в судьбу.
— А я верю. Кофе?
Она согласилась. Сама не поняла почему. Может, потому что он не торопил, не давил, не лез с расспросами. Они просто разговаривали. О работе, о городе, о том, что московские голуби наглые до неприличия.
Егор работал IT-инженером. Жил один. В свободное время бегал в парке и чинил компьютеры пожилым соседям бесплатно.
— Ты слишком хороший, — сказала она однажды. — Подвох где?
— Без подвоха. Просто нормальный.
Нормальный. Это слово она давно не применяла к мужчинам.
Первые три месяца он даже руку не брал без спроса. Однажды она сама взяла его за ладонь — и он замер, словно боялся спугнуть.
— Ты странный, — сказала она.
— Почему?
— Другие давно бы уже... — она не договорила.
— Я не другие, — ответил он. — И мне некуда торопиться.
На четвёртом месяце она впервые осталась у него ночевать. Просто спать — рядом, на одной кровати. Он не пошевелился всю ночь. Она лежала, прислушиваясь к его дыханию, и ждала — когда накатит паника, когда захочется бежать.
Не накатило. Не захотелось.
Утром он приготовил ей омлет с помидорами.
— Ты как? — спросил осторожно.
— Нормально, — ответила она. И сама удивилась — впервые это было правдой.
Они начали гулять вечерами. Парк Горького, набережная, Чистые пруды. Егор рассказывал о работе, о странных багах в коде, о том, как бабушка из соседнего подъезда чуть не удалила систему, пытаясь «почистить компьютер от вирусов».
— И что ты сделал?
— Восстановил. Три часа возился.
— Бесплатно?
— Конечно. У неё пенсия двадцать тысяч. Какие деньги.
Алина качала головой. Такие люди бывают только в кино. Или — бывают. Просто она раньше не встречала.
Однажды она спросила:
— Почему ты один? Тебе тридцать, ты... нормальный. Почему не женат?
Егор помолчал.
— Были отношения. Два раза серьёзные. Первый раз — она уехала в другой город. Второй — не сошлись характерами. Она хотела, чтобы я больше зарабатывал. А я не хочу жить ради денег.
— И всё?
— И всё. Я не тороплюсь, Алин. Лучше подождать и найти своего человека, чем метаться от одной к другой.
Своего человека. Она повторила эти слова про себя. Может ли она быть чьим-то «своим человеком»? После всего, что с ней было?
К пятому месяцу Алина поняла: она ему доверяет. Впервые за восемнадцать лет. И это было страшно — и прекрасно одновременно.
Восемнадцать лет назад
Ей было десять. Лето. Мама на работе. Алина возвращалась из музыкальной школы с папкой для нот.
В подъезде пахло сыростью и кошками. На площадке между вторым и третьим этажом стоял сосед с пятого. Она видела его раньше — здоровый мужик, вечно в рабочей робе. Прораб вроде.
Он загородил проход.
— Привет, малая.
— Здравствуйте.
Алина попыталась обойти. Не получилось.
Дальше — провал. Чёрный, гудящий провал. Она помнила только голос. Низкий, с хрипотцой. И его руку, которая зажимала ей рот. На руке — белый шрам от запястья к локтю.
Потом была больница. Мамины глаза — красные, опухшие. Вопросы врачей. Вопросы полиции.
— Ты видела его лицо?
— Нет... Темно было... Только голос. И шрам на руке.
Соседа с пятого так и не нашли. Вернее — не доказали. Он съехал через неделю после того, как начались проверки. Семья Алины переехала через месяц. В другой район. В другую жизнь.
Только вот жизнь эта восемнадцать лет шла с грузом. Алина не подпускала к себе мужчин. Два неудачных свидания в университете, после которых её трясло сутки. Терапия, таблетки, дыхательные упражнения. Мама, которая до сих пор вздрагивала, когда Алина задерживалась с работы.
И голос. Тот голос с хрипотцой. Он снился ей раз в месяц, раз в полгода, иногда раз в год. Но снился.
Суббота. Настоящее
— Хочу познакомить тебя с отцом, — сказал Егор за завтраком.
Алина отложила вилку.
— С отцом?
— Да. Ты же знаешь, мама умерла пять лет назад. Отец один. Два года назад его парализовало — инсульт. Я помогаю, как могу. Приезжаю по выходным.
— Он... какой?
Егор помолчал, подбирая слова.
— Непростой человек был. Грубый, жёсткий. Пил раньше. Мать терпела, я злился. Но сейчас он уже не тот. Болезнь многое меняет.
Алина кивнула. Она встречается с Егором полгода. Пора знакомиться с семьёй. Это нормально. Это правильно.
— Хорошо, — сказала она. — Поехали.
Они сели в его серый «Солярис» и двинулись по Ленинскому проспекту. Девятиэтажка советская, второй подъезд, пятый этаж. Лифт старый, гудящий.
Егор открыл дверь своим ключом.
— Пап, мы приехали!
Из комнаты послышался скрип колёс.
И вот теперь Алина стояла в прихожей этой квартиры. Смотрела на человека в инвалидной коляске. На его руки, лежащие на подлокотниках. На белую полосу шрама.
— Проходите, располагайтеш-ш-шь...
Этот голос. Это «ш».
Восемнадцать лет. Восемнадцать лет она его искала — и не искала. Хотела забыть — и не могла. А он сидел перед ней в коляске, осунувшийся, седой, с трясущимися руками.
— Алина? — Егор заглянул ей в лицо. — Ты побледнела. Всё в порядке?
Она сглотнула.
— Да. Всё хорошо. Просто голова закружилась. Давление, наверное.
— Сядь, я воды принесу.
Он убежал на кухню. Алина осталась в прихожей наедине с Сергеем.
Тот смотрел на неё мутными глазами. Не узнавал. Конечно, не узнавал. Ей было десять. Сейчас — двадцать восемь. Другая причёска, другое лицо. Она — выросла. Он — сгнил.
— Садитеш-ш-шь, — прошамкал он, показывая на кресло.
Алина села. Руки не дрожали. Удивительно — она думала, что её будет колотить. Но нет. Внутри была странная, ледяная ясность.
Она незаметно осмотрела комнату. Советский ковёр на стене, продавленный диван, телевизор на тумбочке. На подоконнике — пожелтевшая газета и пузырьки с лекарствами. Пахло старостью и болезнью.
Вот он, человек, который сломал её в десять лет. Который заставил её бояться прикосновений. Который снился ей в кошмарах. Сидит в коляске, едва ворочает языком. Не может встать. Не может ходить. Не может ничего.
Она посмотрела на его ноги — худые, неподвижные под пледом. На руки — те самые руки — трясущиеся, в старческих пятнах. Когда-то они были сильными. Когда-то они сломали её жизнь.
А теперь даже ложку держат с трудом.
Егор вернулся со стаканом воды.
— Вот, выпей. Папа, ты как?
— Норм-м-мально.
Они прошли на кухню. Егор разогрел суп, нарезал хлеб, достал тарелки. Видно было, что он делает это регулярно — каждое движение отработано.
— Я приезжаю по субботам и средам, — пояснил он, заметив её взгляд. — Готовлю на несколько дней, прибираюсь. Сиделка приходит по утрам, но она только медицинское — давление померить, таблетки дать.
— Тяжело?
— Привык. Он же отец. Какой бы ни был.
Алина кивнула. Думала: какой бы ни был. Если бы Егор только знал.
Обед прошёл тяжело. Алина почти не ела — кусок не лез в горло. Сергей сидел в своей коляске, хлебал суп с ложки, половина текла по подбородку. Егор вытирал, подавал, убирал. Хороший сын.
— Он раньше другим был, — сказал Егор, когда Сергей задремал в коляске. — Грубый, да. Выпивал. С мамой ругался. Но работать умел — на стройках по двенадцать часов, без выходных. Деньги домой нёс.
— А потом?
— Потом инсульт. Два года назад. Прямо на стройке упал. Думали — не выживет. Выжил. Но вот так теперь.
Егор помолчал.
— Знаешь, он плакал, когда узнал, что ходить не будет. Первый раз в жизни видел, как он плачет. Здоровый мужик, прораб... А тут — как ребёнок.
Алина смотрела на Егора. На его лицо — открытое, честное. Он жалел отца. Он его любил, несмотря ни на что. Потому что — отец.
Хороший сын плохого человека.
Алина смотрела на Егора и думала: он не виноват. Он не знает. И он не должен знать. Что это изменит? Что он узнает, что его отец — насильник? Что он полюбил девушку, которую его отец изуродовал в детстве?
Нет. Нет, нет, нет.
— Пап, я покажу Алине твои фотографии молодые, ладно? — сказал Егор. — Хочу, чтобы она увидела, каким ты был до болезни.
Алина хотела отказаться, но не успела. Егор уже вытащил альбом.
На фотографиях был другой Сергей. Здоровый, широкоплечий. На стройке, в робе. На море с женой. На дне рождения маленького Егора.
И на одной — крупно, в профиль. Та же рука, тот же шрам.
— Это он на стройке поранился, — пояснил Егор. — Арматурой резануло. Чуть сухожилие не повредили.
— Ясно, — выдавила Алина.
Она знала этот шрам. Она помнила его прикосновение. Восемнадцать лет помнила.
Дорога домой
Они сидели в машине. Егор вёл молча, поглядывая на неё.
— Ты какая-то странная после папы, — наконец сказал он. — Он тебе не понравился?
— Нет, всё нормально.
— Алин. Я же вижу. Что случилось?
Она смотрела на проносящиеся фонари. Как сказать? Как объяснить?
— Егор. Можно я тебе потом расскажу? Не сейчас. Мне нужно... переварить.
Он кивнул. Не давил. Как всегда.
— Хорошо. Но знай — я рядом. Что бы ни было.
«Что бы ни было». Он даже не представляет, что это значит.
Дома Алина долго стояла под душем. Вода текла по лицу, смешиваясь с чем-то солёным. Она не плакала восемнадцать лет. А тут — прорвало.
Она плакала не от страха. Не от боли. Она плакала от облегчения.
Потому что всё это время — все эти годы — она боялась. Боялась, что он где-то там, живёт нормальной жизнью. Ходит по улицам. Смеётся. Возможно, делает это снова — с другими детьми.
А он сидел в коляске. Парализованный. Беспомощный. Не способный встать, не способный ударить, не способный сделать ничего.
Карма существует. Алина никогда в это не верила. А теперь — поверила.
Воскресенье. Утро
Она лежала в кровати и смотрела в потолок. Солнце пробивалось сквозь шторы.
Решение пришло ночью. Во сне, который впервые за восемнадцать лет был без кошмаров.
Она не скажет Егору. Не скажет никому. Потому что это уже не важно.
Сергей получил своё. Не от суда, не от полиции — от жизни. Два года он сидит в этой коляске, не способный даже в туалет сходить без помощи. И будет сидеть до конца своих дней. Каждый день — как тюрьма. Собственное тело — как камера.
А Егор? Егор — хороший человек. Он не выбирал себе отца. Он не виноват. И он любит её. По-настоящему любит — так, как она и не мечтала.
Разрушить это ради чего? Ради мести человеку, который уже наказан?
Нет.
Алина взяла телефон. Набрала сообщение:
«Егор. Приезжай вечером. Хочу поговорить. И — я тебя люблю. Впервые говорю это вслух. Вернее, пишу».
Ответ пришёл через минуту:
«Еду. Люблю тебя тоже. Давно хотел сказать».
Она улыбнулась. Впервые за сутки.
Месяц спустя
Они сидели на лавочке в Парке Горького. Октябрь, но солнечно. Листья падали на дорожки жёлтыми пятнами.
За этот месяц многое изменилось. Алина съездила к терапевту — впервые за три года. Рассказала о том, что встретила того человека. Не называя имён, не вдаваясь в детали.
— Что вы почувствовали? — спросила терапевт.
— Странно, но... облегчение. Он уже наказан. Без меня.
— И что это для вас значит?
Алина думала долго.
— Это значит, что я могу отпустить. Не простить — отпустить. Это разные вещи.
Терапевт кивнула.
— Вы проделали большую работу, Алина. За эти годы. Вы не сломались, не замкнулись окончательно. Вы рискнули — полюбили человека. Это требует огромной смелости.
Смелости. Раньше Алина не думала о себе как о смелой. Скорее — как о выжившей. Но может, выживать — это и есть смелость?
— Ты изменилась, — сказал Егор, глядя на неё. — За последний месяц. Как будто... легче стала.
Алина кивнула.
— Может, и легче.
— Расскажешь когда-нибудь?
Она помолчала. Потом взяла его за руку. Рука была тёплой, надёжной. Рука, которая никогда её не ударит.
— Может быть. Потом. Когда буду готова.
— Я подожду.
Они смотрели, как дети запускают воздушного змея. Как молодая мама катит коляску. Как пожилая пара идёт, держась за руки. Воскресный парк — как картина про нормальную жизнь. Ту жизнь, которую у неё когда-то украли. Но которую она теперь возвращает — по кусочкам, по шагам.
Алина думала о том, что жизнь странная штука. Она влюбилась в сына человека, который её сломал. Но этот сын — её починил. По частям, по крупицам, своим терпением, своей заботой.
А тот человек сидит в квартире на Ленинском проспекте. Один. Парализованный. Смотрит в окно и ждёт смерти.
Она не простила его. Нет. Некоторые вещи не прощаются.
Но она его отпустила. Отпустила из своей головы, из своих снов, из своего страха.
— Знаешь, — сказала она вдруг, — я начинаю верить в судьбу.
Егор удивлённо поднял брови.
— Ты же говорила, что не веришь.
— Говорила. А теперь верю.
Потому что судьба сама всё расставила. Без её участия, без её мести, без её плана. Просто взяла — и расставила.
Листок упал ей на колени. Она подняла его, рассмотрела — жёлтый, с красными прожилками.
— Красивый, — сказала она.
И улыбнулась.
Через два года Сергей умер. Егор похоронил его по-человечески, поплакал, погоревал. Алина была рядом, держала за руку. Она не пришла на похороны — сказала, что плохо себя чувствует. Егор понял.
Ещё через год они поженились. Маленькая свадьба, только близкие. Мама Алины плакала от счастья.
А Алина стояла в белом платье и думала: вот так работает карма. Она забирает у плохих людей всё. А хорошим — даёт второй шанс.
Она взяла свой.