— Ты правда думаешь, что это кому-то нужно?Голос Ларисы — тонкий, как лезвие, которым вскрывают вены. Она прищурилась, смотрела на меня, как на жирного таракана, ползущего по белой скатерти.— Твой... огород. Твоя ковыряльня в земле.
За столом стало тихо. Так тихо, что было слышно, как муха бьется о стекло. Муж? Опустил глаза. Спрятался в тарелке с остывшим жарким. Трус. А Лариса... Она сидела в своем костюме от Шанель, потягивала вино и улыбалась. Я видела свои ногти: треснувшая кожа, въевшаяся чернота, которую не отмыть никаким мылом. Руки под стол — раз! Спрятала. Стыдно? Нет, больно. Желудок скрутило в узел, ледяной такой узел среди июльской жары. Она победила? В тот вечер я поклялась: эта «ковыряльня» станет ее ночным кошмаром.
Первый месяц я просто выла. Вставала в четыре утра. Спина? Спина превратилась в одну сплошную ноющую рану. Соседи за забором шептались: «Глянь, городская с ума сошла, навозом обложилась». Да, обложилась. И навозом, и книгами по агрономии, и кредитами.
К третьему месяцу я забыла, как выглядит маникюр. Вообще. Мои руки стали грубыми, как кора дуба. Но, боже, какая это была рассада! Крепкая, сочная, зеленая — не то что эти ватные помидоры из супермаркета. Я начала возить ящики на рынок. Сначала один, потом пять. Потом за мной стали приезжать рестораторы. Те самые, из города, которые раньше на Ларисины приемы ходили. Забавно, да?
Я видела, как в глазах мужа начало проскальзывать что-то... нет, не гордость. Страх. Он понял, что я больше не та «удобная Оля», которая варит борщ и молчит в тряпочку. Я начала пахнуть не духами, а свободой и черноземом. Работала как проклятая. Дни сливались в один бесконечный цикл: полив, прополка, отгрузка. И никакой усталости. Только злость, холодная и чистая.
Это случилось на открытии моей первой теплицы-ангара. Лариса приехала. Видимо, хотела поиздеваться напоследок, думала, я тут в навозе тону. Я стояла в центре, в светлом комбинезоне (да-да, не в лохмотьях!), принимала поздравления от инвесторов. И тут она. Входит. Ее лицо... оно побелело. Знаете, такой цвет бывает у прокисшего молока.
Она увидела масштабы. Увидела мои логотипы на брендированных фурах, которые грузились для элитных сетей. Руки у нее задрожали. Бокал с шампанским — дзынь! — и по плитке осколками.— Оль, это... это всё твое? — голос сорвался на визг.
Я подошла вплотную. Близко-близко. Чтобы она почувствовала запах моего успеха.— Моё, Ларочка. И знаешь что? Твой муж вчера звонил. Просился в долю. Говорит, твой «бизнес» в Шанели давно в долгах, и вы банкроты.
У нее рот открылся, как у рыбы на суше. Глотала воздух и не могла выдавить ни слова. Ее руки, такие ухоженные, тряслись так, что она выронила сумочку. Прямо в грязь у входа.
Теперь всё иначе. Я стою твёрдо. Без сомнений. Лариса? Лариса больше не улыбается. Она теперь работает на меня. Ну, как работает... Ведет соцсети моего агрокомплекса. Фотографирует те самые помидоры, которые называла грязью. Я плачу ей зарплату.
Небольшая, чисто на дешевую косметику, чтобы не забывала свое место. Муж стал тихим. Ходит на цыпочках, заглядывает в глаза, ждет, когда я разрешу ему сесть за стол. А я просто смотрю сквозь него. Моя жизнь больше не принадлежит их столу с натянутыми улыбками. Я выстроила свою империю на той самой земле, которую они презирали. И каждый цент в моем кошельке пахнет моим потом, а не их ложью.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ.
Через два года я выкупила тот самый дом, где они меня унижали. Снесла забор. Теперь там растут мои любимые розы, и пахнет не фальшивым парфюмом, а настоящей жизнью. Вчера видела Ларису в саду. Она полола клумбу. Мою клумбу. Понимаешь? Мои ногти теперь идеальны, а её — в земле. Справедливость? О, нет. Это просто новый порядок. Иногда нужно зарыться в грязь по самые локти, чтобы из неё выросло что-то великое.
А вы? Вы всё еще прячете руки под скатерть, когда на вас смотрят свысока? Может, пора их испачкать по-настоящему, чтобы потом отмыть золотом?
Я закрыла эту книгу. Лариса теперь молчит. Теперь молчит уже она. Она знает: одно мое слово — и она останется на улице. Но я добрая. Пока она хорошо полет мои розы, пусть живет. Жизнь — странная штука: сегодня ты пьешь вино из хрусталя, а завтра выковыриваешь землю из-под ногтей на моей фазенде. Вот и весь сказ.
Вопрос?
Звучит как выстрел.
— Ты правда думаешь, что это кому-то нужно? — да вот свекровь прищурилась. Смотрела, как на таракана. — Твой… огород.
За столом тишина. Такая, знаете, давящая. Как будто все разом перестали дышать.
Я видела, как муж… Стыдно ему, что ли? Или просто не хочет связываться?
А Лариса… Лариса… Как будто это всё – цирковое представление, и она – главный зритель. Ей же нравится меня унижать. Всегда нравилось. Она ведь у нас бизнесвумен. Вся такая успешная, вот это в костюме от Шанель. А я… Я кто? Огородница-любительница. С грязными руками и мечтами о помидорах.
Внутри всё сжалось в тугой комок. Вот прямо физически почувствовала, как желудок сводит. Холодно. Хотя на улице жара, июль. И руки… Руки спрятала под скатерть. Заметила, как Лариса улыбнулась. Ну да, конечно. Она же всегда замечает мои руки. Мои руки – это моё клеймо, ну да. Руки человека, который… Руки неудачницы. А у неё – маникюр, вот это. И кольцо с бриллиантом. И взгляд… ну, надменный, такой… Взгляд. Как будто она – королева, а я – её служанка. Запах её духов – удушающий. Слишком сладкий. Пахнет деньгами. А от меня пахнет землёй. И потом.
Почему всегда так? Почему родные люди так любят делать больно? Почему чужие – ну, всякие там коллеги, знакомые – относятся лучше? А Лариса… Она же родная кровь. Сестра мужа. Семья. А относится… Как к грязи.
Может, я и правда не права? Может, нужно было сидеть тихо и не высовываться? Может, нужно было просто смириться с ролью домохозяйки и не пытаться ничего изменить?
А может… Может, я просто устала? Устала от этого вечного давления. От этих вечных упрёков. От этого вечного ощущения, что я – хуже. Что я – недостойна.
И вот тогда я решила. Да. Вот только решила, что больше не буду молчать. Не буду прятать руки под скатерть. Не буду извиняться за то, что я люблю землю. Не буду… Всё. Хватит.
«А может, тебе лучше устроиться ко мне домработницей?» — Лариса вдруг так елейно произнесла. Её пальцы — длинные, с идеальным маникюром — перебирали тонкую ткань моего старого платья. Запах её духов — что-то такое резкое, цветочное, как перезревший персик — щипал ноздри. Я стояла посреди её идеальной гостиной, где пахло чистотой и, казалось, вообще ничем, и чувствовала себя уличной собакой, попавшей на званый ужин.
«Я не понимаю, Лариса», — пробормотала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. «Но при чем тут домработница?»
«Ну…» — она усмехнулась, и в глазах мелькнул тот самый холодный блеск, который я так хорошо знала, — «чтобы хоть какая-то польза от тебя была. А то только позоришь семью своим огородом».
Смех. Опять её визгливый, мерзкий смех. Он эхом отдавался от идеально ровных стен, от начищенного до блеска паркета. А я видела свои руки — в земле, с короткими, сломанными ногтями, в рваных садовых перчатках. Пальцы всё ещё зудели от прикосновения к колючим стеблям шиповника, которые я днём безжалостно обрезала. Внутри всё закипало, но я просто сжимала кулаки крепче. Нельзя, не сейчас.
«Это не позор, Лариса», — сказала я. «Марина, я тебя предупреждала. Мужчина хочет комфорта, уюта. А что ему даст твоя… клубника?»
Муж, опять он. Хотя как будто всё, что случилось, было только из-за моего «огорода». Он ушёл. Хотя к ней. К той, которая пахнет дорогими духами и никогда не видела земли под ногтями…
Это было не месяц назад. И вот сейчас Лариса, сестра моего мужа, сидит напротив меня, потягивает изящную чашечку кофе, аромат которого мне кажется таким чужеродным здесь, и говорит мне, что я позорю семью.
А может, она была права. Грязь под ногтями — это не гламурно. Рваная, вечно растрескавшаяся кожа на пятках, несмотря на самые дорогие кремы. Постоянная усталость. И этот запах… влажного перегноя, терпкого розмарина, который въелся в мою одежду, в волосы, в кожу. Запах, который она презирала.
Я закрыла глаза. Может быть, не совсем точно, но… Я услышала хруст сухих веток под ногами, когда шла по своему участку. Почувствовала холодную, липкую глину, которую только что выкопала. И вдруг… стало так ясно. Так до дрожи ясно.
Это не просто грязь. Это не просто клубника. Это… всё.
Вопрос, да?
Сколько стоит грамм моего грёбаного упорства?
«Лимон съела», — пробурчала Лариса, скривившись. — «Ты хоть понимаешь, как это? Вся семья…»
На экране её телефона — Монако. Яхты, солнце, она в белом платье. А у меня… Фото со мной она прислала, конечно же. С поля. В рваных перчатках. И подпись: «Привет из рая, сестра! А ты как там, на галерах?»
Запах её духов — удушающий жасмин. Стоит мне закрыть глаза, я слышу этот её фальшивый смех. Грязь под ногтями — это, конечно, не гламур. И пятки мажь. Вот что я хочу сказать… Треснули, хоть чем.
Но она не знает… она не понимает. Она не знает, как пахнет земля после дождя. Не знает, как дрожат… Не знает, как это — вложить ведь… Она думает, это просто клубника. Просто бизнес.
Внутри всё закипало, но… А может, она права? Может, я позорю семью? Достало, все эти её бесконечные советы, упреки…
Закрываю глаза. Вспоминаю. Хруст сухих веток под ногами. Холодная, липкая… Запах розмарина, который въелся. И вдруг… как будто кто-то щелкнул выключателем. Хватит!
Я докажу. Всем. Я выпрямилась. Отряхнула руки от земли. Посмотрела на Ларису. Прямо в её наглые глаза. И вдруг… поняла. Я выставлю свою клубнику на европейский рынок. Прямо вот так! Пусть захлебнутся своим Монако.
На следующий день я села за компьютер. Часами рылась в интернете. Искала… выход. Искала тех, кто оценит. Тех, кто поймет. Запах моей земли. Мой пот. Мою душу.
И нашла. Французский закупщик. Не знаю, как он меня нашел, но… он написал. Предложил контракт. Условия… просто нереальные. Я перечитывала, наверное. Думала, это розыгрыш. Или ошибка какая-то. Но нет. Всё было серьезно. Очень серьезно.
Я согласилась. Не сразу, конечно. Сомневалась. Боялась. А вдруг… Вдруг я всё испорчу? Но потом… вспомнила Ларису. Её смех. Её Монако. И все сомнения улетучились. Подписала контракт. Отправила документы. И стала ждать. Ждать первого транша. Ждать чуда.
И вот… на счет поступили деньги. Сумма… Там было слишком много нулей.
«Ты серьёзно, Лар, ну?» — В трубке повисла тишина. Она, конечно, всегда была королевой драмы, но сейчас… это уже гранью. Хотя, чего я ждала? Что она скажет: «Марин, прости, я сама виновата»? Ага, размечталась.
Свекровь всегда говорила: «Лариса — она как кошка, всегда на четыре лапы приземлится». Ну да, приземлилась. Прямо в долговую яму.
Влажный перегной прилип к перчаткам. И этот запах… земли. Моей земли. Такой родной. Спокойный. А в трубке — паника. Её паника. Приятно.
«Марин, ну ты же понимаешь, временные?» — Угу, как же. Я помню её слова: «Трудности — это для неудачниц». Ну и где теперь её успех? Её Монако? Её муж-олигарх?
Хрустнула сухая ветка под ногой. Золотая пыльца блеснула на солнце. Красота. А в трубке — нытье: «Ты же знаешь, я всегда… мы же сестры…»
Сестры? Да она меня… Всегда смотрела сверху вниз. «Ты копаешься в земле, а я — в высшем обществе». Вот и докопалась.
Вопрос, который мучает меня уже несколько дней: как меняется голос того, кто привык смотреть сверху вниз? Оказывается, он становится… жалобным. Смешным. Нелепым.
— Марин, мне просто… нужно немного денег. Ну, на время.
На время? Она всегда так говорила. «Одолжи на время», «Помоги на время», «Присмотри за детьми на время». И это «время» растягивалось на годы.
— Нет, Лар, этот номер больше не пройдет.
Внутри что-то закипало, как старый чайник на плите.
— Вот это ощущение знакомо. С детства. Она брала моё, а мне оставались объедки. Нет. Больше — не будет.
Я выдохнула. Медленно.
— Лар, ну… У меня тут огород.
— Огород? — в ее голосе прозвучало презрение. — Ты все еще возишься со своей… этой… клубникой?
Все то же презрение. Ничего не изменилось. Даже в такой ситуации.
— Да, Лар. Клубника. Европейский рынок, между прочим.
Она молчит. Не верит. И пусть не верит.
— Слушай, Марин, посмотрю. Очень интересно.
— Приезжай, Лар. Буду ждать. Заодно… покажу тебе свой огород.
И отключаюсь. Пусть приезжает. Давно я не видела ее лица вблизи. Давно не чувствовала себя такой… сильной. Нет, не сильной. Свободной. Свободной от ее лжи. Свободной от… всего.
И тут меня осенило. На миг — будто молнией ударило. А ведь она… боится. Боится меня. Вот оно что. Я приглашу ее. Посмотрит на мои грядки. Подышит моим воздухом. Почувствует мою землю. И тогда… тогда она поймет. Или не поймет. Это уже неважно. Важно, что я — готова. Готова к их визиту.
Мой телефон завибрировал на столе, заставив чашку с остывшим кофе подпрыгнуть. Хотя лара, ну конечно, хотя кто же еще.
— Марин, ты сейчас занята? — ее голос, как всегда, был нарочито заботливым, будто она предчувствовала беду. — Хотя я тут подумала, ты все еще копаешься в своей клубнике?
Я усмехнулась. Клубника, как будто это всё, на что я способна. И ее глаза, даже в моем воображении, сверкали тем же едким презрением, которое я помнила с детства. Она говорила так, когда я мечтала о своей маленькой пекарне. Потому что сейчас она говорила то же самое, только про "огород".
— Да, Лар. Но клубника. Потому что… и не только потому что. Европейский рынок, между прочим, — я намеренно растянула слова, наслаждаясь паузой.
Тишина на том конце провода была красноречивее любых слов. И она не верила. Хотя… и пусть.
— Слушай, Марин, — её голос стал чуть тише, почти шепот. — Я приеду и посмотрю. Хотя, может быть, не совсем точно, но… уже интересно.
Потому что я почти физически ощутила, как внутри меня что-то щелкнуло. Как будто заржавевший механизм, который годами скрипел и стонал, вдруг смазали.
— Приезжай, Лар, — выдохнула я, и в этом вздохе было столько всего. Столько лет ожиданий, столько унижений, столько бессонных ночей. — Заодно… покажу тебе свой огород.
И отключилась. Влажный перегной.
Терпкий розмарин — мой дом, моя земля, потому что мой воздух. Она приедет сюда, в эту тишину, которую я так долго строила, в этот мир, который я возвела. Вот что я хочу сказать: она увидит не просто "огород", но мою корпорацию.
Хотя золотая пыльца осела на бархатных лепестках роз, которые я посадила прошлой весной; хотя мои руки, покрытые мозолями и землей, казались чужими; хотя не мои и руки человека, который потерял всё и нашёл себя; и я смотрела на свои треснувшие пятки, на рваные садовые перчатки, валяющиеся на полу... Всё здесь говорило о труде, хотя о борьбе. Будто потому, что а ведь она... боится, и боится меня. Потому что вот оно что. Но я приглашу её, посмотрит на мои грядки. Не знала, подышит моим воздухом, но почувствует мою землю. Потому что и тогда... тогда она поймёт. Но всё... но я... Ларисы настойчиво пробивался сквозь тишину. Я улыбнулась, потому... Лара... но я плачу. Честно.
– Поработать? В саду? У тебя? – И то, Лариса давится смехом в трубке. – Марина, ты серьёзно? Ты же всегда ненавидела землю!
Смех, будто пилой. Такой визгливый, будто пилят старое дерево тупой. Стоит мне закрыть глаза, я слышу этот её фальшивый смех. Она всегда так смеялась, когда чувствовала себя выше других. А чувствовала она себя так всегда. Ведь она – городская штучка, бизнесвумен, вся такая, с иголочки. А я... в земле. Но баба, да? Деревня.
– Очень даже серьёзно, Лариса, – спокойно отвечаю я, хотя внутри всё закипает. Но я просто сжимаю телефон крепче. Холодный пластик приятно успокаивает ладонь. – Мне нужны руки. Своих не хватает. Земли много. Да и… – делаю паузу, наслаждаясь. – Не просто огород. Увидишь мою империю.
Тишина в трубке. Слышно только, как она тяжело дышит.
– Что? Не ожидала? Своём огороде, да что… Думала, я навсегда останусь в? Думала, похороню себя вместе с мужем и его изменами? Да, Лариса. Ты так думала.
– Я знаю. – Империю? – наконец, – Ты… занимаешься фермерством? – Не совсем, – улыбаюсь я в трубку. – Это больше, чем фермерство. Это… стиль жизни. Это… моя месть. Да, Лариса. Моя сладкая, клубничная месть.
Она молчит. Я почти чувствую, как у неё скрипят мозги, пытаясь понять, что происходит. Лариса всегда была умной, но медленной. Ей нужно время, чтобы осознать, что её перехитрили. А я… я жду. Наслаждаюсь моментом.
– И сколько? – наконец, голос уже не. В нём проскальзывает… интерес? Или страх? – Плачу честно, – отвечаю я. – Больше, чем ты думаешь. И… – снова пауза, – Как я счастлива. Без тебя. Без него. Без всех вас.
– Мне нужно подумать, – бормочет она.
– Конечно, – соглашаюсь я. – Подумай. Но не долго. Сезон начинается. И мне нужны руки. Твои руки, Лариса. Твои дорогие, ухоженные ручки в моей земле.
Я отключаюсь. Кладу телефон на стол. Смотрю на свои руки. Да, они уже не такие, как раньше. Покрытые морщинами, мозолями, землей. Но это мои руки. Руки женщины, которая пережила предательство, боль, потерю. И нашла в себе силы начать все сначала. Руки, которые вырастили не только клубнику, но и новую себя.
Я выхожу на террасу. Вдыхаю свежий воздух. Пахнет влажным перегноем, терпким розмарином. Смотрю на свои грядки. Клубника краснеет под солнцем. Золотая пыльца оседает на бархатных лепестках роз. Красота. И сила. Моя сила.
И тут меня осенило. Она… боится. Боится меня. Потому что видит, что я стала сильнее. Что я больше не та Марина, которую она знала. Слабая. Нет. Я другая. Я свободная. И она это чувствует.
Я приглашу ее. Пусть посмотрит на мои грядки. Подышит моим воздухом. Почувствует мою землю. И тогда она поймет. Поймет, что я не просто копаюсь в земле. Я строю свою империю. Империю, в которой нет места лжи, предательству и фальшивому смеху. Империю, в которой правят любовь, честность и уважение. Империю моей жизни.
Звонок в дверь. Неожиданно. Кого принесло в такую рань? Я иду открывать, и, признаюсь, немного нервничаю. Кто там? Зачем? И почему именно сейчас? Когда все только начало налаживаться? Когда я почувствовала вкус победы?
Открываю дверь. На пороге стоит… курьер. С большим букетом красных роз. "Марине…", – неуверенно говорит он, глядя на конверт. И тут я всё понимаю. Это не просто цветы. Это… извинение? Или угроза?
— Ты — грязь под моими ногтями, Марина. Твоё место в огороде, а не в приличном обществе.
Эти слова свекровь выплюнула мне в лицо прямо за юбилейным столом, при всех гостях. Двенадцать лет брака — пшик. Я посмотрела на свои руки: они пахли запечённым гусем, которого я готовила шесть часов, и дешёвым мылом. Я просто положила вилку. Встала. И вышла в ночь в одних туфлях, даже не взглянув на мужа, который трусливо ковырял зубочисткой в зубах. В голове пульсировал один вопрос: если я — земля, то почему я до сих пор не проросла? Или я уже окончательно сгнила в этом доме?
Прошёл первый месяц в старом бабушкином доме на окраине области. Стены сырые, в углу — паук, в душе — дыра. Мои некогда ухоженные руки превратились в две огрубевшие лопаты. Кожа на пятках треснула, а под ногтями теперь действительно была грязь — настоящая, жирная, чёрная. Первый месяц я просто выла. Сажала помидоры и выла. Но к месяцу третьему… что-то щёлкнуло. Я нашла старый сорт «белой» клубники, про который все забыли. Соседи крутили пальцем у виска: «Маринка с ума сошла, сорняки разводит». А я вцепилась в эту землю зубами. Я не просто сажала — я строила план. Пока мой бывший постил фотки с Ларисой из ресторанов, я спала по четыре часа, вдыхая запах перегноя и терпкого розмарина. Моя месть должна была быть сладкой. Прямо как эта чёртова ягода.
День местной ярмарки стал точкой невозврата. Я выставила свой товар: матовая чёрная упаковка, золотое тиснение и ягоды, похожие на крупный жемчуг. И тут появилась она. Лариса. Моя «замена». Она плыла по рядам в белом шёлковом костюме, брезгливо морща нос от запаха навоза. Когда она увидела мой стенд и очередь из владельцев топовых ресторанов, её лицо… оно не просто побледнело. Оно стало серым, как старая овсянка.
Лариса открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Её холёные руки задрожали, когда она увидела ценник за одну коробочку. Она смотрела на мой логотип, потом на мои руки — в мозолях, грубые, сильные — и понимала. Я не потеряла жизнь после развода. Я её наконец-то купила. За наличные. Свекровь, стоявшая за её спиной, вдруг резко замолчала, хотя секунду назад собиралась что-то съязвить. Она просто пятилась назад, пока не наступила в лужу.
Теперь ситуация изменилась. Моя компания — это не просто «огород». Это бренд, который диктует цены всему региону. Моя новая позиция? Твёрдая, как промёрзшая почва в ноябре. Бывший муж пишет сообщения: «Марин, может, поговорим? Я совершил ошибку». Я не блокирую его. Зачем? Я отправляю ему прайс-лист на оптовые закупки. Бизнес есть бизнес. Лариса больше не носит белый шёлк — говорят, её бутик закрылся, и она перешла на антидепрессанты. Справедливость — штука медленная, но очень эффективная, если её правильно удобрить.
— Поработать? В саду? У тебя? — Лариса давится смехом в трубку, но этот смех… он визгливый, надтреснутый, как старое дерево под пилой. — Марина, ты серьёзно? Ты же всегда ненавидела землю!
Я молчу. Жду, пока она продышится. Слышу, как на том конце провода скрипят её мозги.
— Очень даже серьёзно, Лариса, — отвечаю я, и мой голос звучит как холодная сталь секатора. — Мне нужны руки. Своих не хватает. Земли стало слишком много. И да… клубнику скоро увидишь. Это не просто грядки. Это моя империя.
Прошло восемь месяцев. Моя фирма генерирует пятьсот тысяч в месяц. Чистыми. Пятьсот. Тысяч. Вчера позвонила свекровь. Голос тихий, заискивающий, как у побитой собаки. Просит пристроить её сына — моего «золотого» бывшего — хотя бы водителем. Я помогу. Конечно. Но он будет возить навоз на дальние поля. На МОИХ условиях. И в МОЕЙ форме. Я больше не та женщина, которая плакала над гусем. Я — хозяйка этой земли.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ. Я ПОБЕДИЛА ПО ВСЕМ ФРОНТАМ.
А вы? Вы бы смогли рискнуть всем, превратив унижение в золото, а грязь под ногтями — в символ своей абсолютной власти?
