Эта история случилась двенадцать лет назад, когда время еще казалось тягучим, а зимы — по-настоящему суровыми. В тот год наша семья жила на два фронта: в городской квартире и в старом частном доме, где отец затеял капитальную перестройку. Он бредил этим ремонтом, мечтая превратить родовое гнездо в современный коттедж, и даже временно переехал во времянку во дворе, чтобы контролировать процесс.
Однако стройка — это черная дыра для бюджета. Из-за финансовых трудностей работы затянулись, и к декабрю дом представлял собой скелет с голыми стенами. Чтобы стройматериалы и инструменты не «приделали ноги», я иногда напрашивался на ночное дежурство. Отец в такие дни с облегчением уезжал отоспаться в нормальных условиях, а я оставался один на один с тишиной частного сектора.
Зима в том районе всегда сопровождалась проблемами с электричеством. Напряжение в сети скакало, как пульс больного лихорадкой. Лампочки то тлели багровым светом, то едва светились. Для спасения техники мы использовали старый тяжелый ЛАТР (лабораторный автотрансформатор) — массивный прибор с большой круглой ручкой сверху. Именно он питал мой досуг: старый телевизор и пару ламп.
В ту ночь мороз на улице крепчал, иней густо затянул окна времянки. Я устроился на скрипучей кровати под тяжелым одеялом, надеясь досмотреть свежий триллер. Но телевизор начал капризничать: экран то и дело схлопывался в узкую полоску, изображение темнело, звук превращался в невнятное ворчание.
Раздраженно чертыхаясь, я несколько раз вставал и подкручивал ручку ЛАТРа, выставляя заветные 220 вольт. На какое-то время это помогало. В конце концов, я выключил в доме всё лишнее, оставив только холодильник в углу и телевизор. В комнате воцарился уютный полумрак, нарушаемый лишь гудением трансформатора. И вот, на самом напряженном моменте фильма, экран внезапно ослеп.
Я вспылил. Усталость и раздражение от бесконечного ремонта выплеснулись в одном резком движении. Я подскочил к ЛАТРу и с силой, не глядя, крутанул массивный регулятор до самого упора вправо. Предел повышения там был, кажется, вольт триста.
И тут реальность надломилась.
Прибор издал не просто гул — это был низкочастотный рокот, от которого завибрировали кости в грудной клетке. Внутри корпуса бешено затрещало, посыпались сине-зеленые искры короткого замыкания. А в следующую секунду времянку затопил слепящий, мертвенно-белый свет.
Ослепший, я зажмурился, а когда приоткрыл глаза, увидел нечто невозможное. Лампы в спальне и в соседнем зале горели с такой неистовой силой, что казались маленькими солнцами, запертыми в стеклянных колбах. На стенах не осталось теней — свет проникал в каждый угол, выжигая пространство. Самое странное, что выключатели на стенах были в положении «выкл» — я сам щелкал ими полчаса назад.
Я стоял, завороженный этой аномалией, не в силах пошевелиться. Страха не было — только странное оцепенение, как при гипнозе. Внезапно звук ЛАТРа изменился: рокот сменился тонким, едва слышным свистом. Яркость ламп начала плавно падать, возвращаясь к привычному желтоватому оттенку.
И именно в этот момент тишину разорвал резкий, оглушительный удар звука.
В соседнем зале ожил старый катушечный магнитофон «Юпитер 202». Динамики взревели на полной мощности. Я вбежал в зал и замер на пороге, чувствуя, как волосы на затылке зашевелились. В пустой темной комнате, освещаемой лишь тусклым светом из спальни, крутились бобины. Магнитофон, который стоял обесточенным и выключенным, бодро проигрывал Modern Talking — «Geronimo’s Cadillac».
Меня прошиб холодный пот. Чтобы запустить этот аппарат, нужно было не просто подать ток — нужно было физически повернуть две тугие механические ручки: выбор скорости и «Пуск». Но ручки стояли в нейтральном положении, а катушки крутились сами по себе, словно их вращали невидимые руки.
Дикий, животный страх сковал мышцы. Я стоял и слушал этот жизнерадостный диско-ритм, который в данных обстоятельствах звучал как марш из преисподней. Я хотел броситься к электрощиту, но не мог заставить себя сделать и шага в темноту коридора. Внезапно всё закончилось так же резко, как и началось: щелчок, и электричество вырубилось полностью. Тишина стала абсолютной, тяжелой, как свинец.
Остаток ночи я не спал. Сидел на крыльце, куря одну за другой и глядя на холодные звезды, боясь вернуться внутрь.
Утром, когда серые сумерки разогнали тьму, я заставил себя провести осмотр. Первым делом проверил магнитофон. Ручки были деактивированы. Я включил его в сеть, нажал кнопку и… застыл. На аппарате стояла бобина с записями группы «Кино». Я прокрутил ленту до конца, перевернул, прослушал обе стороны. Никакого Modern Talking. Никакого «Джеронимо Кадиллак». Этой записи просто не существовало в этой комнате.
Приехал отец. Я выглядел паршиво, но рассказывать правду не стал — побоялся, что он отправит меня к психиатру.
— Бать, там ЛАТР, кажется, сгорел. Скачок был сильный, заискрило всё, — глухо сказал я.
Отец лишь махнул рукой, мол, разберется, а я, сославшись на мигрень, поспешил убраться домой.
Весь день я пролежал в кровати в полузабытьи. Вечером позвонил отцу, ожидая услышать список сгоревшей техники.
— Слушай, — голос отца в трубке был недоуменным. — Ты что мне голову морочил? Я проверил ЛАТР — работает как часы. Ни нагара, ни запаха гари. Телевизор в порядке, даже лампочки не перегорели. Ты там, наверное, просто задремал и сон с реальностью спутал.
Я положил трубку и долго смотрел в окно. С тех пор прошло двенадцать лет, но я до сих пор помню тот ослепительный белый свет и бешено вращающиеся бобины. Я не знаю, что это было — резонанс в электросети, открывший какую-то щель в пространстве, или нечто, что решило поиграть со мной в ту ночь. Но одно я знаю точно: ту песню я больше никогда не слушаю.