Максим услышал знакомый звук ключа в замочной скважине и почувствовал, как напряглись плечи. Он знал, что сейчас в квартиру войдет его теща, Инна Борисовна, с очередными пакетами и сияющей улыбкой победительницы. Прошла неделя с момента ее приезда из Екатеринбурга "повидаться с внучкой", и каждый день приносил новые сюрпризы.
— Максимушка, ты дома? — прозвучал ее мелодичный голос из прихожей.
Он вышел из кабинета, где пытался сосредоточиться на квартальном отчете. В прихожей его теща снимала элегантное бежевое пальто, а рядом с ней стояла его мать, Вера Ивановна, с несколькими пакетами в руках. Мама выглядела растерянной и виноватой одновременно.
— Максим, сынок, мы были в городе, — начала она, но Инна Борисовна тут же перебила ее.
— Ох, какой же день! — воскликнула теща, проходя в гостиную и опускаясь на диван с театральным вздохом. — Мы с Верочкой так устали, но зато какие покупки сделали! Просто чудо, а не день. Максим, ты не поверишь, но мы нашли тот самый антикварный магазин, про который мне Людка рассказывала. Помнишь Людку, мою подругу? Ну так вот, там такие вещи!
Максим молча смотрел на мать, которая стояла в дверях с пакетами, не решаясь войти. Он видел в ее глазах стыд и беспомощность. Вера Ивановна была совсем другим человеком — скромная учительница на пенсии, которая всю жизнь считала каждую копейку и никогда не позволяла себе лишнего.
— Мам, проходи, садись, — позвал он, беря у нее пакеты.
— Ой, да не трогай, не трогай! — заохала Инна Борисовна, вскакивая с дивана. — Там хрупкое. Максим, я сейчас все покажу. Смотри, какая красота!
Она достала из пакета фарфоровую статуэтку в виде балерины. Даже Максим, далекий от антиквариата, понимал, что вещь недешевая.
— Дореволюционная работа, представляешь? — щебетала Инна Борисовна. — Я как увидела, сразу поняла — это судьба. Такие вещи просто так не встречаются. И знаешь, какая цена была? Всего сто двадцать тысяч! Но я поторговалась, и мне отдали за сто десять. Я же умею торговаться.
В комнате повисла тишина. Максим чувствовал, как кровь прилила к лицу.
— Сто десять тысяч? За статуэтку? — медленно переспросил он.
— Ну да, — Инна Борисовна беззаботно махнула рукой. — Это же инвестиция! Такие вещи только дорожают. Через год она будет стоить все двести. А еще мы с Верочкой зашли в ювелирный. Там распродажа была. Я ей серьги купила, золотые, с топазами. Ей так идет! Покажи, Вера.
Мать Максима покраснела и потупилась.
— Инна Борисовна настояла, — тихо сказала она. — Я отказывалась, но она...
— Какая отказывалась! — фыркнула теща. — Вера, ты в зеркало на себя смотрела? Тебе пятьдесят восемь лет, а ты ходишь как монашка. Женщина должна себя баловать! Вот я себя балую и никому не позволяю мне указывать, как жить.
— А сколько стоили серьги? — спросил Максим, уже предчувствуя ответ.
— Да ерунда какая-то, — отмахнулась Инна Борисовна. — Тридцать пять тысяч. Со скидкой. Там еще кольцо было в комплекте, но я решила, что это уже перебор. Видишь, какая я разумная?
Максим присел на подлокотник кресла, чувствуя, как подкашиваются ноги. Сто сорок пять тысяч рублей за один день. Его жена, Катя, дочь Инны Борисовны, уехала на три дня к сестре в Тверь, и за это время свекровь успела спустить почти его месячную зарплату.
— И я так понимаю, — глухо произнес он, — что оплатить все это придется мне?
Инна Борисовна посмотрела на него с искренним удивлением, как будто он спросил что-то совершенно абсурдное.
— А кому же еще, Максимушка? — она подошла к нему и положила руку на плечо. — Ты же мужчина в доме, кормилец. Я приехала к вам в гости, я ваша семья. Не на улице же я эти вещи нашла, не для себя же одной. Статуэтку я вам подарю, украсит гостиную. А серьги — это Верочке, твоей маме. Разве ты не хочешь, чтобы твоя мама выглядела красиво?
Вот оно — манипуляция в чистом виде. Максим видел, как его мать сжалась, как будто хотела провалиться сквозь пол. Она не просила этих серег. Она никогда ничего не просила.
— Мне не нужны серьги, — тихо сказала Вера Ивановна. — Мы можем их вернуть.
— Какое вернуть! — возмутилась Инна Борисовна. — Это же подарок! Максим, скажи своей матери, что ей идет золото.
Он молчал, пытаясь собраться с мыслями. В голове проносились цифры: ипотека — сорок пять тысяч, детский сад для Полины — двадцать тысяч, коммуналка, продукты, машину на техобслуживание нужно отдать... Эти сто сорок пять тысяч были заложены в семейный бюджет на другое. На ремонт в детской. На новый ноутбук Кате для работы. На летний отпуск.
— Хорошо, — процедил он сквозь зубы. — Я переведу завтра.
Инна Борисовна просияла.
— Вот и чудесно! Я же говорила Вере, что ты у нас золотой человек! Не то что некоторые зятья, которые каждую копейку считают. А ты понимаешь, что значит семья. Катюша правильно выбрала.
Она поцеловала его в щеку, оставив на коже след помады и чувство глубокой обиды, и упорхнула в комнату для гостей, напевая какую-то мелодию.
Максим и его мать остались наедине.
— Прости, сынок, — прошептала Вера Ивановна, и в ее глазах блестели слезы. — Я пыталась остановить ее. Но она такая... настойчивая. Она говорила, что ты будешь только рад, что тебе не жалко для нас. Я верну тебе деньги, как пенсию получу.
— Мам, не надо, — Максим обнял ее. — Это не твоя вина. И серьги тебе действительно идут.
Но внутри него клокотало. Это был уже не первый раз. Полгода назад, когда Инна Борисовна приезжала на день рождения внучки, она "случайно" забронировала столик в дорогом ресторане на пятнадцать человек и "забыла" кошелек дома. Тогда вышло восемьдесят тысяч. Три месяца назад она "по ошибке" заказала ремонт в своей квартире в Екатеринбурге через московскую фирму, и, когда выяснилось, что это обходится вдвое дороже, попросила Максима "немного помочь" — на шестьдесят тысяч.
Каждый раз она находила причину, каждый раз ставила перед фактом, каждый раз манипулировала чувством семейного долга.
Вечером следующего дня Катя вернулась из Твери. Она выглядела отдохнувшей, загорелой от весеннего солнца. Максим встретил ее у двери, но не смог скрыть напряжение на лице.
— Что случилось? — сразу спросила жена, снимая куртку. — Полинка заболела?
— Нет, дочка в порядке. Спит уже. Это... твоя мама.
Лицо Кати стало серьезным. Она прошла в гостиную, где на полке красовалась новая фарфоровая балерина, и увидела на журнальном столике квитанцию от ювелирного магазина.
— Сколько? — коротко спросила она.
— Сто сорок пять тысяч, — тихо ответил Максим. — За один день.
Катя закрыла глаза, глубоко вдохнула и выдохнула. Потом повернулась к мужу.
— Где она?
— У себя в комнате. Твоя мама и моя мама гуляют с Полиной во дворе.
Катя прошла к комнате матери и постучала. Инна Борисовна открыла дверь в шелковом халате, с маской на лице.
— Катюш, родная! — обрадовалась она. — Ты вернулась! Как съездила? Я тут...
— Мама, нам нужно поговорить. Серьезно, — перебила дочь.
Инна Борисовна сняла маску, вытерла лицо и прошла в гостиную. Села на диван, скрестив руки на груди, уже готовясь к обороне.
— Мама, сколько раз мы с тобой договаривались? — начала Катя спокойным, но твердым голосом. — Последний раз, когда ты уехала после истории с ремонтом, ты обещала, что больше никогда не будешь просить у Максима деньги без моего ведома.
— Я не просила! — возмутилась Инна Борисовна. — Я просто пошла с Верой погулять, мы зашли в магазины, увидели красивые вещи...
— И потратила сто сорок пять тысяч рублей, — закончила за нее Катя. — Ты поставила моего мужа в ситуацию, когда он не мог отказать. Ты использовала его маму как заложницу. Это манипуляция, мама.
— Какая манипуляция?! — вскинулась теща. — Я старая женщина, я хочу немного радости в жизни! Я тебя растила одна, твой отец нас бросил, когда тебе было три года! Я на двух работах вкалывала, чтобы ты ни в чем не нуждалась! Я тебе институт оплатила, свадьбу сделала! А теперь я не имею права на красивые вещи?
Максим слушал этот монолог и чувствовал, как внутри него что-то окончательно ломается. Он устал от этого вечного чувства вины, от того, что его семейный бюджет превращается в бездонную бочку для прихотей тещи.
— Инна Борисовна, — вмешался он, стараясь сохранять спокойствие, — дело не в том, имеете ли вы право на красивые вещи. Дело в том, что вы тратите наши деньги, не спрашивая разрешения. У нас есть свои планы, свои цели. Мы копим на ремонт в детской для Полины. Мы хотим летом съездить на море всей семьей. Эти деньги были отложены.
— Ремонт! — фыркнула Инна Борисовна. — Полине три года, ей все равно, какие у нее обои! А на море вы и в следующем году съездите. Зато у вас теперь есть настоящий антиквариат, который через год будет стоить в два раза дороже!
— Мама, хватит! — резко сказала Катя. — Ты не понимаешь? Или не хочешь понимать? Мы устали от этого. Каждый твой приезд превращается в финансовую катастрофу. Ты приезжаешь в гости, а уезжаешь с нашими деньгами.
Инна Борисовна побледнела. Она встала с дивана, делая вид, что глубоко оскорблена.
— Я вижу, я здесь лишняя, — произнесла она дрожащим голосом. — Я, старая мать, которая всю жизнь посвятила дочери, теперь обуза. Меня здесь считают попрошайкой. Ну что ж, я уеду. Завтра же уеду!
— Никто не выгоняет тебя, мама, — устало сказала Катя. — Мы просто хотим установить границы. Понимаешь? Границы. Ты можешь жить с нами, но не можешь распоряжаться нашими деньгами, как своими.
— Границы, — повторила Инна Борисовна с сарказмом. — Значит, для родной матери теперь нужны границы. А что дальше? Будете мне счета выставлять за проживание?
— Если понадобится, — неожиданно для самого себя сказал Максим. — Если вы не перестанете нас использовать.
Наступила гробовая тишина. Инна Борисовна смотрела на зятя с таким видом, как будто он ударил ее.
— Хорошо, — процедила она. — Тогда слушайте мое предложение. Раз я такая обуза, раз вам жалко для меня денег, давайте просто переводите мне каждый месяц определенную сумму. И я сама буду решать, на что ее тратить. Без ваших нотаций и границ.
Катя переглянулась с мужем. Максим медленно кивнул.
— Хорошо, — сказала Катя. — Мы готовы. Но это будет разумная сумма, которую мы с Максимом обсудим и которую сможем выделять без ущерба для нашей семьи.
— И сколько это будет? — настороженно спросила Инна Борисовна.
— Пятнадцать тысяч в месяц, — твердо ответил Максим.
Лицо тещи исказилось.
— Пятнадцать тысяч?! — она расхохоталась. — Вы издеваетесь? На что я проживу на эти копейки? Это даже не хватит на нормальную прическу в салоне!
— Это дополнительно к твоей пенсии, — напомнила Катя. — У тебя пенсия двадцать три тысячи. Итого тридцать восемь тысяч в месяц. Этого вполне достаточно, если не жить на широкую ногу.
— На широкую ногу! — Инна Борисовна схватилась за сердце. — Я всю жизнь себе отказывала, а теперь, на старости лет, я хочу жить нормально, по-человечески, а вы мне предлагаете подачку!
— Мама, — Катя подошла к ней и взяла за руки, — послушай меня. Пожалуйста. Мы любим тебя. Мы готовы тебе помогать. Но мы не можем жить в постоянном страхе, что каждый твой визит опустошит наш бюджет. У нас есть ребенок, есть обязательства. Если тебе недостаточно пятнадцати тысяч, мы можем обсудить двадцать. Но это будет максимум.
Инна Борисовна вырвала руки и отвернулась.
— Двадцать тысяч, — презрительно повторила она. — Какая щедрость. Ладно. Уговорили. Двадцать пять, и я соглашусь.
Максим и Катя снова переглянулись.
— Двадцать, — повторил Максим. — Это наше финальное предложение.
Теща тяжело вздохнула, изображая покорность судьбе.
— Ну что ж. Раз так, придется согласиться. Только чтобы переводы были регулярно, первого числа каждого месяца. И чтобы без задержек.
— Хорошо, — кивнула Катя.
Инна Борисовна развернулась и ушла к себе в комнату, громко хлопнув дверью. Максим обнял жену.
— Спасибо, — прошептал он. — Я думал, ты встанешь на ее сторону.
— Я на твоей стороне, — ответила Катя. — Всегда. Просто с мамой нужно уметь разговаривать. Она не изменится, но хотя бы теперь будут границы.
Две недели все было относительно спокойно. Инна Борисовна держалась подчеркнуто холодно, но скандалов не устраивала. Первого числа следующего месяца Максим перевел ей двадцать тысяч рублей. Теща прислала сухое "спасибо" в сообщении.
Но уже через неделю она позвонила Кате.
— Доченька, у меня тут непредвиденная ситуация, — начала она жалобным голосом. — Прорвало трубу в ванной, нужно срочно вызывать сантехника, менять все. Мне говорят, выйдет тысяч тридцать. А у меня денег нет, я же все уже потратила. Ты не могла бы...
Катя глубоко вздохнула.
— Мама, мы договаривались. Двадцать тысяч в месяц. На все остальное ты должна копить сама.
— Но это же форс-мажор! — возмутилась Инна Борисовна. — Не дам же я квартиру затопить!
— Тогда возьми кредит или займи у подруг, — твердо сказала Катя. — Мама, если мы сейчас сделаем исключение, завтра будет новый форс-мажор, послезавтра еще один. Прости, но нет.
На том конце линии повисла пауза, а потом раздался ледяной голос:
— Понятно. Значит, родная дочь отказывает матери в беде. Запомню. До свидания.
Теща бросила трубку. Через час пришло сообщение: "Больше не звони. Не хочу иметь дело с неблагодарными детьми. Номера твой и Максима заблокировала."
Катя показала сообщение мужу. Максим молчал, обнимая жену.
— Я сделала правильно? — тихо спросила она.
— Да, — ответил он. — Ты сделала то, что должна была сделать давно. Установила границы.
Прошел месяц. Инна Борисовна не выходила на связь. Катя переживала, но держалась. Она понимала, что если сейчас сдаст, все начнется заново. Максим поддерживал ее, как мог.
А на следующий месяц, первого числа, на телефон Кати пришло сообщение от матери: "Где деньги? Первое число уже."
Жена переглянулась с мужем и тихо засмеялась сквозь слезы. Максим перевел двадцать тысяч. Больше ни копейкой. И на этот раз ответа не последовало вообще.
Вопросы для размышления:
- Как вы думаете, почему Максим и Катя так долго терпели манипуляции Инны Борисовны, прежде чем установить границы? Что мешало им сделать это раньше — страх конфликта, чувство вины или что-то еще?
- Можно ли считать поведение Инны Борисовны результатом реальной психологической потребности во внимании и заботе, которую она выражает через материальные требования? Или это осознанная манипуляция для достижения комфорта за чужой счет?
Советую к прочтению: