— Ты что, совсем страх потеряла, девочка? А ну отойди от двери, пока я тебе волосы не повыдергала! Это квартира моего сына, и я буду приходить сюда тогда, когда посчитаю нужным! Хоть в три часа ночи! — голос свекрови, Тамары Игнатьевны, визгливым буром ввинчивался в уши, пробивая даже ту ватную пелену шока, в которой я находилась последние десять минут.
Я стояла в дверном проеме собственной спальни, раскинув руки в стороны, словно распятая на кресте собственного гостеприимства. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухой болью в висках. Ноги дрожали, но я знала одно: если я сейчас сделаю хоть шаг назад, если уступлю хоть сантиметр, моей жизни — той, которую я по крупицам собирала последние три года, — придет конец.
— Нет, — мой голос прозвучал неожиданно твердо, хотя внутри всё сжалось от страха. — Это не квартира вашего сына, Тамара Игнатьевна. И даже не наша общая. Это мой дом. Моя крепость. И сейчас вы её разрушаете.
За спиной свекрови, переминаясь с ноги на ногу и пряча глаза, стоял мой муж, Вадим. Мой любимый, родной Вадим, который еще утром целовал меня в нос и желал удачной командировки. Сейчас он выглядел жалким, помятым и каким-то уменьшившимся в размерах. Он не смотрел на меня. Он смотрел на маму, ожидая команды.
А началось всё каких-то полчаса назад.
Я вернулась на два дня раньше. Банальная история, классика жанра, анекдот с бородой. Конференцию в Новосибирске свернули из-за технических проблем, и я, счастливая, помчалась в аэропорт менять билеты. Я летела домой на крыльях любви, предвкушая, как обрадуется Вадим. Я представляла, как тихонько открою дверь своим ключом, прокрадусь в спальню, разбужу его поцелуем... В багаже лежал дорогой подарок — те самые часы, о которых он мечтал полгода. Я копила на них три месяца, отказывая себе в обедах.
Такси бесшумно подкатило к нашему подъезду. Окна нашей квартиры на третьем этаже горели ярким, праздничным светом. Странно, подумала я. Вадим говорил, что будет готовиться к квартальному отчету, сидеть над бумагами. Обычно он работает при свете настольной лампы. А тут иллюминация, как в Кремлевском дворце.
Я поднялась на лифте, стараясь не шуметь колесиками чемодана. Подошла к двери. Из-за нее доносился гул. Не музыка, не телевизор, а именно гул — смесь громких голосов, смеха, звона посуды.
Ключ в замке повернулся туго. Я толкнула дверь и замерла на пороге, не в силах сделать вдох.
В нос ударил густой, тяжелый запах. Пахло не моим фирменным ванильным ароматизатором, который я так тщательно выбирала для прихожей. Пахло вокзалом. Кислым запахом дешевого вина, перегаром, табачным дымом (хотя мы оба не курили!) и удушливым ароматом жареного лука и жирных котлет.
В моей прихожей, на моем кремовом коврике, стояла гора обуви. Чужой обуви. Грубые мужские ботинки, стоптанные кроссовки, какие-то женские сапоги с отвалившимися набойками.
— О, а вот и хозяйка! — раздался пьяный возглас.
Из кухни вывалился незнакомый мужик в расстегнутой рубахе. В руках он держал мою любимую кружку — тонкий фарфор, подарок мамы. Кружку, из которой я пила только утренний кофе по выходным. Сейчас в ней плескалась какая-то мутная бурда.
— Вадик! — гаркнул мужик в глубину квартиры. — Твоя благоверная приперлась! Сюрприз!
Я выронила ручку чемодана. Пластиковый грохот заставил музыку в гостиной стихнуть.
Я прошла в комнату, не разуваясь. Мне было всё равно. То, что я увидела, перевернуло мой мир.
В центре моей гостиной, за моим овальным столом из дубового массива, сидела компания. Человек семь. Во главе стола, на моем стуле с высокой спинкой, восседала Тамара Игнатьевна. Она была в халате. В моем шелковом халате, который я купила себе на прошлый день рождения и надевала только по особым случаям. Халат едва сходился на её пышной груди, пояс врезался в бока.
Рядом с ней сидел Вадим. Он был пьян. Лицо красное, глаза мутные, улыбка блуждающая. Вокруг — какие-то тетки, мужики, которых я видела впервые. Стол ломился. Но не от изысканных блюд. Прямо на полированной столешнице, без скатерти (!), стояли салатницы с оливье, тарелки с соленьями, открытые банки шпрот, нарезанная толстыми ломтями колбаса. Лужицы масла и вина расплывались по лакированному дереву.
— Леночка? — голос Вадима дрогнул. Он попытался встать, но ноги его не слушались. Он плюхнулся обратно, опрокинув рюмку. Водка потекла на мои льняные салфетки.
— Ну здравствуй, невестка, — Тамара Игнатьевна даже не подумала встать. Она держала в руке куриную ножку и с аппетитом её обгладывала. — Чего в дверях застыла? Проходи, раз пришла. Хоть и не ждали мы тебя сегодня. Гостей полон дом, а хозяйка где-то шляется.
— Что здесь происходит? — прошептала я. Голос предательски сел.
— Юбилей у меня, — заявила свекровь, вытирая жирные пальцы о... господи, о мою декоративную подушку! — Пятьдесят пять лет. Родня приехала из Сызрани. Не в кафе же нам сидеть, денег лишних нет. А у вас квартира большая, просторная. Вадим сказал — мама, празднуй, Лена не против будет. Ты же не против, Леночка? Мы же семья.
Я перевела взгляд на мужа. Он вжал голову в плечи.
— Вадим? — спросила я тихо. — Ты позволил... вот это?
— Лен, ну... — промычал он, стараясь не смотреть мне в глаза. — Мама попросила... Родственники... Куда им деваться? Ты же уехала... Я думал, мы уберем всё к воскресенью...
— Уберете? — я обвела взглядом комнату. Окурки в цветочном горшке с моей орхидеей. Жирное пятно на светло-бежевых обоях. Кто-то прислонился головой. Крошки, грязь, смрад. — Ты думал, что успеешь замести следы преступления до моего приезда?
— Какого преступления, милочка? — Тамара Игнатьевна бросила кость на тарелку. Звук удара по фарфору прозвучал как выстрел. — Ты слова-то выбирай. Мы не воры, мы гости. И я, между прочим, мать твоего мужа. Имею право в доме своего сына отметить праздник.
— Этот дом, Тамара Игнатьевна, — начала я, чувствуя, как холодная ярость поднимается внутри, вытесняя страх и растерянность, — куплен на деньги, вырученные от продажи бабушкиной квартиры. И оформлен он на меня. По дарственной. До брака. Вадим здесь только прописан. Временно.
В комнате повисла тишина. Родственники из Сызрани перестали жевать. Тётка с фиолетовыми волосами застыла с вилкой у рта.
— Ишь ты, — протянула свекровь, медленно поднимаясь. Халат на ней натянулся, грозя порваться по швам. — Документами тыкать вздумала? Куском жилплощади попрекаешь? Сына моего, который тебя, бесприданницу, подобрал, на улицу выгонять собралась?
— Я никого не подбирала, — отчеканила я. — Мы поженились, потому что любили друг друга. Но я не давала согласия на то, чтобы моя квартира превращалась в ночлежку и кабак!
— Ночлежку?! — взвизгнула тетка с фиолетовыми волосами. — Тамарка, ты слышишь? Она нас бомжами назвала!
— А ну тихо! — свекровь хлопнула ладонью по столу. Посуда звякнула. — Значит так, Лена. Сейчас ты закроешь свой рот, пойдешь на кухню, принесешь чистое горячее и нарежешь еще колбасы. Гости голодные. А завтра поговорим о твоем поведении. Ишь, цаца какая выискалась! Мужа позорить перед родней!
Она двинулась на меня, грудью вперед, как ледокол.
И вот мы стоим. Я перекрываю вход в спальню, где, как я понимаю, свекровь уже присмотрела себе ложе на нашей супружеской кровати.
— Вадим, — я обратилась к мужу, игнорируя нависающую глыбу его матери. — У тебя есть ровно две минуты. Либо ты сейчас выводишь всех этих людей, включая маму, из нашей квартиры, и мы вызываем клининг за твой счет. Либо я вызываю полицию.
Вадим поднял на меня глаза. В них плескался ужас. Он был меж двух огней. С одной стороны — разъяренная мать, чей авторитет давил на него с пеленок бетонной плитой. С другой — жена, которая впервые за три года брака показала зубы.
— Лен, ну не начинай... — заныл он. — Ну куда они пойдут на ночь глядя? Ну давай постелим в зале, маму в спальню, а мы на кухне на матрасе... Один раз же...
— На кухне? — переспросила я. — Ты предлагаешь мне, в моей квартире, спать на надувном матрасе на кухне, пока твоя мама будет спать на моем постельном белье в моей спальне? Ты себя вообще слышишь?
— А что такого?! — встряла Тамара Игнатьевна. — Я мать! Я его родила, выкормила! Я ночей не спала! А ты, пигалица, ноги должна мне мыть и воду пить, что он тебя терпит!
— Вон, — тихо сказала я.
— Что?! — задохнулась свекровь.
— ВОН ОТСЮДА! ВСЕ! — заорала я так, что у самой заложило уши. — СЕЙЧАС ЖЕ!
Сила моего крика была такова, что даже пьяный мужик с кружкой вздрогнул и, кажется, немного протрезвел.
— Ты на мать орешь? — Вадим вдруг встрепенулся. Видимо, сработал сыновний инстинкт защиты. Он вскочил, опрокинув стул. — Лена, ты перегибаешь! Извинись перед мамой!
— Извиниться? — я нервно рассмеялась. Смех был похож на всхлип. — За то, что вы загадили мою квартиру? За то, что вы пьете из моей посуды, спите на моем белье, топчете мои полы в грязной обуви? Вадим, ты посмотри на них! Посмотри на себя! Ты превратился в тряпку!
— Не смей оскорблять моего сына! — Тамара Игнатьевна замахнулась.
Я не успела увернуться. Тяжелая, унизанная дешевыми кольцами рука свекрови хлестнула меня по щеке. Вспышка боли ослепила меня на секунду. Щека вспыхнула огнем.
В комнате повисла мертвая тишина. Даже родственники за столом перестали дышать.
Я медленно подняла руку и коснулась горящей кожи. Посмотрела на Вадима. Я ждала. Ждала, что он сейчас закричит, бросится ко мне, вытолкает мать.
Но Вадим стоял, опустив глаза.
— Ну... ты сама довела, Лен, — пробормотал он. — У мамы давление... нервы... Зачем ты провоцируешь?
В этот момент что-то внутри меня умерло. Не было больше любви. Не было брака. Не было "мы". Была только я — и враги.
Я молча развернулась, зашла в спальню и, прежде чем свекровь успела вставить ногу в проем, захлопнула дверь перед ее носом и повернула защелку.
— Открой! — забарабанила в дверь Тамара Игнатьевна. — Открой, сучка, я с тобой не договорила! Ты мне за все ответишь!
Я достала телефон. Руки дрожали, я трижды не попадала по иконке вызова. «112».
— Полиция. Слушаю вас.
— Здравствуйте, — мой голос был неестественно спокойным. — Адрес: Ленина, 45, квартира 12. Посторонние в квартире. Групповое проникновение. Угроза жизни и здоровью. Нанесение телесных повреждений. Да, я собственница. Да, документы на руках. Жду.
Я сбросила вызов и прижалась спиной к двери. С той стороны бушевал шторм.
— Она ментов вызвала! — верещала свекровь. — Вадик, ломай дверь! Эта дрянь нас посадить хочет!
— Мам, ну может пойдем? — робкий голос Вадима.
— Куда пойдем?! Я никуда не пойду! Это дело принципа! Я её научу старших уважать! Ломай, кому сказала! Ты мужик или кто?!
Дверь содрогнулась от удара. Раз, другой. Вадим, подначиваемый матерью и алкоголем, действительно пытался выбить дверь в собственной спальне.
Я огляделась. Что делать? Я не боец. Я бухгалтер. Я умею сводить дебет с кредитом, а не драться с пьяной толпой.
Взгляд упал на комод. Там лежала папка с документами. Паспорт, свидетельство о собственности, договор дарения. Я схватила её. Это мой щит. Моя броня.
Удары в дверь прекратились.
— Лен, открой по-хорошему, — голос Вадима звучал устало и зло. — Зачем позориться перед соседями? Отмени вызов. Мы сейчас тихо посидим, доедим и ляжем. Мама успокоится. Утром все обсудим. Ну пожалуйста, Лен. Не будь стервой.
— Я не стерва, Вадим, — сказала я через дверь. — Я бывшая жена.
— Чего? — не понял он.
— Собирай вещи, Вадим. Когда приедет наряд, я напишу заявление не только на твою мать, но и на тебя. За соучастие.
— Да ты блефуешь! — рявкнула свекровь. — Ничего ты не сделаешь! Муж и жена — одна сатана!
Через десять минут в дверь позвонили. Настоящий, требовательный звонок в дверь квартиры.
В коридоре затихли.
— Открывайте, полиция!
Я услышала, как зашаркали ноги, как кто-то что-то шептал. Потом щелкнул замок.
Я открыла дверь спальни и вышла.
В прихожей стояли двое сотрудников ППС. Молодые, кряжистые ребята в форме. Они с профессиональным интересом оглядывали пьяную компанию, заваленный стол и общую разруху.
— Кто вызывал? — спросил старший сержант, морщась от запаха перегара.
— Я, — я шагнула вперед, сжимая папку с документами. Левая щека все еще пылала, и я видела, как взгляд полицейского зацепился за красный след от удара. — Елена Викторовна Смирнова. Собственница квартиры. Вот документы.
Я протянула свидетельство. Полицейский быстро глянул, кивнул.
— Суть претензии? — спросил он.
— В моей квартире находятся посторонние люди, которые отказываются покидать помещение. Они испортили имущество, угрожают мне физической расправой. Гражданка, — я указала пальцем на притихшую Тамару Игнатьевну, — нанесла мне побои. Ударила по лицу.
— Это вранье! — взвизгнула свекровь, но уже без прежнего запала. Форма действовала на неё отрезвляюще. — Я её пальцем не тронула! Она сама ударилась! И вообще, я в гостях у сына!
— Ваш сын здесь прописан? — спросил сержант.
— Да! — гордо ответил Вадим, выпячивая грудь в пятнах от шпрот.
— Прописан, — подтвердила я. — Но права собственности не имеет. И права приводить табор гостей без согласия собственника — тоже. Я требую, чтобы посторонние покинули помещение. А с гражданином... с мужем... я буду разбираться отдельно. Но заявление о побоях я пишу сейчас.
Полицейский вздохнул. Это была обычная бытовуха, которую они ненавидели. Но след на лице был, документы были.
— Так, граждане, — он обвел взглядом родственников из Сызрани. — Праздник окончен. Собираемся и на выход. Собственник против вашего нахождения здесь.
— Куда?! Ночь на дворе! — возмутилась тетка с фиолетовыми волосами.
— В гостиницу. На вокзал. К друзьям. Это ваши проблемы, — жестко отрезал сержант. — Или вы хотите проехать в отделение для выяснения личности? У вас у всех регистрация московская есть?
Вопрос про регистрацию сработал магически. Родня начала хаотично собираться, натягивая сапоги и куртки. Стол пустел. Исчезали в сумках недоеденные батоны колбасы и бутылки. Тамара Игнатьевна стояла, красная как рак, и сверлила меня взглядом, полным ненависти.
— Ты пожалеешь, — прошипела она, проходя мимо меня к выходу. Она все еще была в моем халате!
— Халат, — сказала я.
— Что?
— Снимите мой халат. Это моя вещь.
Тамара Игнатьевна задохнулась от возмущения.
— Да подавись ты своим халатом! Тряпка! У меня дома таких сто штук!
Она начала стягивать халат прямо в коридоре, оставаясь в своей исподней комбинации. Это было жалкое, гротескное зрелище. Она швырнула шелковую вещь мне в лицо. Я не стала ловить. Халат упал на грязный, затоптанный пол. Ему уже место только в мусорке.
— Одевайся, мама, — буркнул Вадим, подавая ей пальто.
Когда гости вывалились на лестничную площадку, в квартире остались я, Вадим и полиция.
— Заявление писать будете? — спросил сержант, доставая бланк.
— Буду, — твердо сказала я. — На гражданку Смирнову Тамару Игнатьевну.
— Лена! — вскрикнул Вадим. — Ты что, реально посадишь мать?
— Я реально защищаю себя, Вадим. Ты этого не сделал. Теперь это делаю я.
Вадим стоял, растерянный, сломленный. Вся его спесь испарилась вместе с поддержкой "стаи". Он снова стал тем, кем был на самом деле — маленьким мальчиком, который не хочет решать проблемы, а хочет, чтобы мама дала конфетку, а жена погладила по головке.
— А ты, — я посмотрела на мужа, и мне вдруг стало так легко, словно я сбросила мешок с камнями. — Ты тоже уходи.
— В смысле? — он округлил глаза. — Я здесь прописан! Ты не имеешь права!
— Имею, — вмешался сержант. — Если совместное проживание невозможно из-за угрозы насилия, а побои были... Гражданин, вам лучше удалиться, пока страсти не улягутся. А то и вас оформим. За хулиганство. Видите, в каком состоянии квартира?
Вадим посмотрел на разгром. На перевернутый стул. На пятна вина. На мою красную щеку.
— Ну и пойду! — вдруг крикнул он, словно принимая героическое решение. — Ну и оставайся одна в своей драгоценной квартире! Обнимайся со своими стенами! Кому ты нужна будешь, разведенка? Думаешь, очередь выстроится?
Он схватил свою куртку.
— Мама права была! — бросил он уже с порога. — Эгоистка ты! Только о себе думаешь! А о том, что у людей праздник, что душе тепла хочется — тебе плевать!
Дверь за ним захлопнулась.
Полицейские помогли мне составить протокол. Сфотографировали погром. Сфотографировали щеку.
— Крепкая у вас свекровь, — хмыкнул сержант, уходя. — Удар поставленный. Вы дверь-то закройте на все замки. И завтра в травмпункт, снимите побои официально. А то мало ли.
— Спасибо, — сказала я.
Они ушли.
Я осталась одна. В центре своей разоренной, воняющей перегаром и чужими духами мечты.
Я прошла на кухню. В раковине — гора грязной посуды. На полу — раздавленный шпрот. Я наступила на что-то хрустящее. Осколок бокала.
Я села на табурет и посмотрела в окно. Там, внизу, у подъезда, суетилась толпа. Я видела, как Вадим что-то объясняет матери, размахивая руками. Как Тамара Игнатьевна тычет пальцем в мои окна.
Внутри была пустота. Но это была не та пустота, которая бывает от потери. Это была чистота. Как после генеральной уборки, когда выкинули весь хлам.
Я встала. Взяла большой черный мешок для мусора. Первым туда отправился халат. Тот самый, который был на свекрови. Я даже стирать его не буду. Потом — остатки еды со стола. Недоеденные салаты, которые они нарезали из моих продуктов. Потом — скатерть.
Я убирала методично, спокойно. С каждым выброшенным предметом, с каждым взмахом тряпки мне становилось легче. Я смывала с пола следы их обуви. Я смывала с чашек их слюну. Я вымывала из своей жизни предательство.
Когда я нашла в кармане куртки Вадима, которую он в спешке забыл на вешалке, чек из ювелирного, я сначала подумала, что он тоже готовил мне подарок. Я развернула чек. "Золотые серьги. Арт. 5567. Сумма: 45 000 руб."
Дата — вчерашняя. Вот только у меня уши не проколоты. Зато проколоты у Тамары Игнатьевны.
Я вспомнила наши разговоры перед моим отъездом. — Вадик, нам нужно экономить, хочу закрыть остаток долга за ремонт... — Да-да, любимая, конечно, ни копейки лишней...
Сорок пять тысяч. С нашей общей карты. На подарок мамочке. Пока жена в командировке зарабатывает деньги.
Я рассмеялась. Громко, в голос. Это была цена моей свободы. Сорок пять тысяч рублей и одна пощечина. Не так уж и дорого, если подумать.
Я взяла телефон. Заблокировала номер Вадима. Заблокировала номер свекрови. Зашла в приложение банка. Перевела остатки средств с общего счета (туда капала его зарплата, к которой у меня был доступ) на свой сберегательный. В счет компенсации за клининг и моральный ущерб. Пусть судится. Пусть доказывает.
Я налила ведро горячей воды. Добавила туда лавандовое средство для мытья пола. Мой любимый запах. Запахло не перегаром, не дешевыми духами, не предательством. Запахло домом. Моим домом.
Где больше никогда не будет чужой грязи.
Утро следующего дня началось не с кофе, а с визита слесаря. Я меняла замки. Пока мастер сверлил дверь, я пила чай из своей любимой, отмытой до скрипа чашки. На столе лежало заявление на развод, которое я распечатала ночью.
В дверь позвонили. Я посмотрела в глазок. Вадим. С цветами. С каким-то веником из трех увядших роз. Рядом не было мамы. Видимо, стратегия "хороший полицейский".
— Леночка, открой! — голос просительный, елейный. — Ну мы погорячились! Ну прости дурака! Мама тоже переживает, давление скачет! Мы же семья!
Я открыла дверь. Но не распахнула, а лишь приоткрыла на цепочку. — Лена! — лицо Вадима озарилось надеждой. — Солнышко, ну слава богу! Давай поговорим! Я всё объясню!
— Вадим, — перебила я его. — Ты серьги забрал? — Какие серьги? — он побледнел. — Которые маме купил на наши деньги. Они в куртке были. Я куртку консьержке передала. — Лен, это на юбилей... Это святое... — Святое, Вадим, это семья. А ты свой выбор сделал.
Я просунула в щель файл с заявлением. — Подпиши. И в ЗАГС сходим вместе, без скандалов. Иначе я даю ход заявлению о побоях и краже средств. Решай. Ты же мужик.
Он стоял, глядя на бумаги, как баран на новые ворота. Цветы в его руке опустились венчиками вниз. — Ты серьезно? Из-за одной посиделки? Из-за ерунды? Ленка, тебе тридцать лет! Кому ты нужна будешь с прицепом в виде судимости мужа?
Я закрыла дверь. Ключ в новом замке повернулся мягко, плавно. Щелк. Как будто закрылась тяжелая книга, которую давно пора было дочитать и сдать в макулатуру.
Я вернулась в комнату. Солнце заливало чистый, сверкающий белизной ковер. Орхидея на окне, которую они использовали как пепельницу, я отмыла и пересадила. Она выпустила новый бутон.
Жизнь продолжалась. И она обещала быть чертовски приятной. Без грязи. И без свекрови.