Бумага была плотной, с лёгкой желтизной по краям, как у старых писем. На ней — чёткие линии, цифры, пометки на полях карандашом. Выкройка. Мужа рука — я узнала этот размашистый почерк с завитками. Но не на моём платье, о котором я просила его скопировать. На ней было написано: «Лидия, платье-футляр, 42 р-р, рост 164».
Рука дрогнула, и лист выскользнул из пальцев, плавно опустившись на стопку таких же — десятка полтора, аккуратно подшитых в картонную папку с надписью «Вязание». Папка, которую я восемь лет честно считала его хобби. «У каждого мужчины должно быть тихое занятие, снимающее стресс», — говорил он, пряча загадочную улыбку.
Лидия. Рост 164. Сорок второй размер. Мои параметры были 46-й и 172. Это была не я.
Я стояла посреди его кабинета, в пыльном луче вечернего солнца, и пыталась удержать в голове образ мужа, который складывался годами. Миша. Успешный архитектор. Заботливый, немного отстранённый. Любитель «тихих вечеров с бабушкой» — его родной бабушкой, Марфой Петровной, которую он навещал каждую среду и каждое воскресенье. Ровно с тех пор, как мы поженились.
— У неё артрит, руки плохо слушаются, — объяснял он. — Помогаю по хозяйству. И вяжем вместе. Она учила меня в детстве.
Я верила. Как можно не верить человеку, который привозит от бабушки банки солёных огурцов и вязаные носки? Который, шутя, показывал мне кривоватый шарф, «сделанный в четыре руки». Это была наша семейная легенда. Миша и его бабушка, два клубка и спицы против одиночества старости. Мне это даже нравилось. Казалось таким... трогательным.
А теперь я держала в руках выкройку на имя незнакомки и понимала, что все эти годы была зрителем в плохо прописанной пьесе.
Я не стала звонить. Не стала устраивать сцену. Это было похоже на то, как если бы ты много лет смотрел на красивую картину, а потом заметил одну неправильную, кривую линию, и весь образ рассыпался. Я вернула папку на место, в нижний ящик старого бюро, который якобы хранил «бабушкины нитки». Закрыла дверь кабинета. Сварила ужин. Голос внутри твердил: «Должно быть объяснение. Бабушка-соседка. Подруга бабушки».
Но цифры не сходились. 42-й размер. 164 см. Бабушке Марфе Петровне было восемьдесят семь, и её рост в лучшие годы едва достигал ста пятидесяти.
В среду, как обычно, они с Артемом собрался в «гости к бабушке». Я наблюдала за ритуалом из окна кухни. Он не брал с собой сумки с продуктами, которые я собирала. Он брал только свою кожаную папку для чертежей и небольшой бумажный пакет из кондитерской. Ни бабушкиных лекарств, ни новых журналов по вязанию. Только папку и пирожные.
— Не жди к ужину, — сказал он, целуя меня в щёку. — У Марфы Петровны сегодня день рождения подруги, помогу со столом.
Его дыхание пахло мятной жвачкой. Он жевал её всегда, когда нервничал.
Я выждала час. Потом надела кроссовки, взяла ключи и вышла. У меня не было плана. Было только это свинцовое чувство в животе и адрес бабушки, который я знала наизусть, но никогда не проверяла.
Её дом был старым двухэтажным особнячком в тихом центре, «сталинкой» с лепниной. Я подошла не к парадному, а к черному ходу, который он как-то раз в шутку описывал. Двор был пуст. Я прижалась к стене, чувствуя себя идиоткой в дешёвом детективе. И тут я увидела её.
Из подъезда вышла женщина. Лет тридцати пяти, не больше. Аккуратная стрижка, простое синее платье, которое идеально сидело на ней. На рост 164. На сорок второй размер. Она несла пустую вазу. И за ней, смеясь, выскочил наш сын. Семилетний Артём. Мой сын….
— Пап, смотри, я нашёл ёжика! — закричал он, показывая на клумбу.
Из-за двери вышел Миша. Мой муж. Он подхватил Артёма на руки, покружил, а женщина смотрела на них и улыбалась такой мягкой, домашней улыбкой, от которой у меня перехватило дыхание.
Это длилось несколько минут. Они вернулись внутрь. Я стояла, вжавшись в шершавую стену, и мой мир медленно переворачивался с ног на голову.
Марфа Петровна. «Бабушка». Всё встало на свои места. Это не было любовницей на стороне. Это была... вторая семья. Полноценная, со своим домом, которую по средам и воскресеньям «навещал папа, помогая старой бабушке». Моему мужу не нужно было оправдывать долгие отлучки. У него было железное, благородное алиби. И я, дура, восемь лет снабжала эту альтернативную реальность вареньем и рассказами о том, «как Миша любит свою бабушку».
Я не помню, как дошла до дома. Помню только холодную ясность. И ярость. Не истеричную, а тихую, леденящую. Он украл у меня не просто верность. Он украл мое право на реальность. Он заставил меня жить в выдуманной истории, где я была главной героиней, даже не подозревая, что сценарий пишется для кого-то другого.
Он вернулся поздно. Артем остался у бабушки. Я сидела в гостиной в темноте.
— Лен? Ты не спишь?
— Нет. Как бабушка? — спросила я ровным голосом.
— Нормально. Устала, но довольна. Мы там...
— Связали пол-носка? — не дала я ему договорить.
Он замолчал. В темноте я видела только его силуэт.
— Что?
— Я сказала, как успехи с вязанием? Папка с выкройками у тебя очень полная. Особенно на Лидию. Платье-футляр, 42-й размер. У Марфы Петровны, я смотрю, фигура помолодела.
Тишина стала густой, как смола. Он не двигался.
— Ты... что ты следила?
— Я решила поехать посмотреть. Видела очень милую картину. Семейную. Мой сын, мой муж... и какая-то Лидия в синем платье. Та самая, для которой ты все эти годы вязал. В переносном смысле.
Он попытался подойти, но я встала.
— Не подходи. Не говори. Любое твое слово сейчас — ложь. У меня есть только один вопрос. Артём... он знает? Знает, что у папы есть... другая «бабушка»?
Он опустил голову.
— Лена... это не так. Лидия... Она не...
— Она не что? Не твоя любовница? Но живет в твоем доме? В доме, который я считала бабушкиным? И по вторникам и воскресеньям растит нашего ребенка? Ответь. Он знает?
— Он... он зовет её тётей Лилей. Думает, что она сиделка бабушки.
Я рассмеялась. Это был сухой, беззвучный смех, больше похожий на стон.
— Боже мой. Какая глубокая проработка легенды. Сиделка. И вы с ней... вяжете по вечерам? Пока я тут, дура, верю в твою любовь к рукоделию?
Я прошла мимо него, на кухню. Налила стакан воды. Рука не дрожала.
— Завтра ты съезжаешь. Всё. К Лидии, к бабушке, в свой уютный мир с выкройками. А я начинаю процесс развода. И готовься к тому, что я потребую через суд экспертизу всех твоих активов. Особенно этого милого особнячка «для бабушки». Интересно, как давно он оформлен на тётю Лилю?
Он стоял в дверном проёме, и в свете из холодильника его лицо было серым, размытым.
— Лена, можно всё объяснить...
— Объяснять уже нечего, — перебила я. — История кончилась. Папка закрыта. Вязание закончено.
Он уехал на следующий день. Не к «бабушке», а в отель. Я сменила замки. Первое, что я сделала после этого — повела Артёма к психологу. Ему предстояло узнать, что его воскресные приключения с папой и «тётей Лилей» были частью сложного спектакля, где он, мой мальчик, был невидимым актёром.
Суд был долгим и грязным. Особняк оказался купленным на общие деньги, которые Миша выводил через подставные фирмы. «Лидия» была не сиделкой, а его бывшей однокурсницей, с которой у него был роман ещё до нашей свадьбы. Бабушка Марфа Петровна знала всё и покрывала, считая, что «у мужчины должна быть крепкая тыловая поддержка». Вся их жизнь восемь лет была продуманной мистификацией.
Иногда предательство — это не крик и не помада на воротнике. Это тихий, ежедневный труд по строительству параллельной реальности прямо у тебя под носом. Это папка с выкройками в ящике, куда ты никогда не заглядываешь, потому что доверяешь. И самое страшное — это не потеря человека. Это потеря веры в то, что ты вообще что-то знаешь о собственной жизни.
Теперь по средам и воскресеньям мы с Артёмом ходим в кино или в зоопарк. И иногда он спрашивает про папу. Я говорю правду, насколько это возможно для семилетнего понимания: «Папа полюбил другую тетю и теперь живет с ней». Больше никаких сказок про вязание. Только факты. Горькие, чёткие, как линии на той самой выкройке.
