Я задержала дыхание, когда он поднимал руку. Секунда растянулась в вечность. Я успела рассмотреть заусенец на его указательном пальце, каплю машинного масла под ногтем.
— Раз, — произнёс Тарас ровным, будто дикторским голосом.
Удар пришёлся в плечо, от толчка я отшатнулась и прижалась к холодильнику. Звон посуды за спиной был громче, чем глухой звук от удара.
— Два, — продолжил он.
Второй удар, в то же место. Боль была острой и жгучей. Я не закричала. Не закричала уже лет пять, наверное. Крики только злят его сильнее, растягивают процедуру.
— Три, — он сделал паузу, переводя дух. — Хватит? Или продолжим?
Я кивнула, быстро-быстро, глядя себе под ноги. На кафеле возле его рабочих ботинок — россыпь мелкой стружки. Он принёс её с гаража. Как всегда.
— Правильно, — он потрепал меня по щеке, уже почти ласково. — Умница. Не доводи. А то сама виновата будешь.
Он развернулся и пошёл в ванную мыть руки. Я осталась стоять у холодильника, медленно разминая онемевшее плечо. В голове крутилась одна мысль: «Сорок пять тысяч. Через неделю аванс. Сорок пять тысяч».
Это была моя зарплата. Главного бухгалтера небольшой транспортной фирмы. Я считала чужие деньги пять дней в неделю, с девяти до шести. А по вечерам возвращалась в эту трёхкомнатную квартиру, которую мы купили в ипотеку двенадцать лет назад, и считала удары. Мужнины удары.
В ванной зашумела вода. Я подошла к окну, отодвинула тюль. Наш пятый этаж. Внизу — детская площадка, пустая в этот час. Я представила, как открываю окно и просто шагаю вперёд. Но эта картина не приносила облегчения, только страх. Не смерти. А того, что я так и не попробую пожить. По-настоящему.
Тарас вышел, пахнущий мылом и мужским дезодорантом. Он сел за стол, где уже стоял остывающий ужин: котлеты, макароны, салат из огурцов.
— Садись, — бросил он, не глядя. — Чего встала как столб?
Я села. Ела автоматически, не чувствуя вкуса. Он говорил о работе, о том, что начальник — идиот, что платят мало, что скоро он откроет свой гараж. Я кивала. Это была наша ритуальная ложь. Он верил в этот гараж, как в сказку. Я верила, что если буду молчать и кивать, ударов будет меньше.
— Лена завтра приедет, — сказал он вдруг, откладывая вилку. — На неделю. Диван в зале ей разберёшь.
У меня ёкнуло внутри. Лена — его сестра. Мой «союзник». Та самая, которая в первый раз, увидев у меня синяк, обняла и прошептала: «Терпи, Галя. Он же кормилец. У всех мужики — сволочи. Зато не пьёт, не гуляет». И я поверила. Мне так нужен был хоть кто-то на моей стороне.
— Хорошо, — ответила я. — Подушки чистые есть.
Он хмыкнул, встал и прошёл в комнату, включил телевизор. Я осталась мыть посуду. Тёплая вода обжигала сбитые костяшки пальцев. Я посмотрела на свои руки. Руки бухгалтера. Уверенные с калькулятором, дрожащие с половником супа.
«Сорок пять тысяч, — повторила я про себя. — Моих денег. За которые я терплю это».
Именно в тот вечер, под звуки футбольного матча из-за двери, я не просто подумала об уходе. Я начала считать.
***
Мы познакомились на дне рождения общей подруги. Мне было двадцать шесть, ему — тридцать. Он не был красавцем, но в нём чувствовалась сила. Не та, грубая, которая потом проявится, а внутренняя уверенность. Он держался просто, шутил, смотрел прямо в глаза. Он работал слесарем на заводе, но говорил, что руки — его главный капитал. Мне, дочери учительницы и инженера, который всю жизнь просидел в КБ, это казалось романтичным. Он был из реального мира.
Тарас ухаживал настойчиво, но без пафоса. Не дарил цветы каждый день, но однажды, узнав, что у меня сломалась ручка на старой «девятке», пришёл после смены и починил её за полчаса. Стоял январь, он замёрз, но улыбался. «Всё, теперь не бросишь», — сказал он тогда. Я восприняла это как шутку.
Красные флаги были. Он ревновал к коллегам-мужчинам, гримасничал, когда я задерживалась на курсах повышения квалификации. «Чему там учиться-то? Цифры везде одинаковые», — ворчал он. Но тогда это казалось забавной мужской брюзгой. Он же заботился. Хотел быть единственным.
Мы поженились через год. Свадьба была скромной. Первая серьёзная обида случилась через месяц после новоселья в этой квартире. Я купила новые шторы, на свои премиальные. Он пришёл с работы, посмотрел и сказал: «Выбросила деньги на ветер. Какие-то тряпки. Кто тебя спрашивал?» Я попыталась возразить, что это мои деньги и мне тут жить. Он не кричал. Он взял мою руку, сжал её так, что кости затрещали, и тихо, очень тихо произнёс: «Тут живём МЫ. И решаем МЫ. Понятно?» Боль была шоковой. Я онемела. Он отпустил руку и пошёл ужинать, как ни в чём не бывало. А я стояла, разглядывая красные отпечатки его пальцев на своей коже, и уговаривала себя: «Устал. На работе стресс. Больше не повторится».
Я забеременела Настей почти сразу. И почему-то решила, что с рождением ребёнка всё изменится. Он станет мягче, ответственнее. Тарас действительно был счастлив. Носил меня на руках, исполнял капризы. Удары прекратились. Я вздохнула с облегчением: вот он, перелом. Он просто не умел выражать эмоции иначе.
Настя родилась. Прекрасная, здоровая девочка. И буквально через месяц после выписки из роддома, когда я, измотанная недосыпом, забыла купить ему любимый соус к пельменям, он швырнул тарелку об стену. «Ты вообще о ком думаешь? Только о себе и о ребёнке!» Я испугалась не за себя, а за Настю, которая заходилась плачем в другой комнате. И снова — оправдание. «Он тоже устаёт. Он работает. У него свои стрессы».
Годы текли. Настя росла. Тарас делал карьеру: слесарь, бригадир, мастер участка. Зарплата росла. Моя — тоже, но медленнее. Мы погасили ипотеку. Купили машину. Со стороны — благополучная семья. Муж-труженик, жена-бухгалтер, дочка-отличница. А внутри дома выработался чёткий ритуал. Его недовольство копилось, как пар в котле, и рано или поздно находило выход. Иногда — в крике. Чаще — в этих ритуальных, холодных ударах. С отсчётом. Как будто он вычитал где-то, что так — культурнее.
Я оставалась по всем тем же причинам, которые называют миллионы женщин. Ради ребёнка. Ради стабильности. Из страха, что одна не потяну. Из жалости к нему в редкие моменты, когда он, придя с работы, сидел в темноте на кухне и смотрел в одну точку. Тогда он казался не монстром, а сломанным, усталым мальчиком. И я верила, что могу его «починить». Это было моё слепое пятно. Я, специалист по цифрам, верила в сказку про исправление человека любовью.
***
Лена приехала, как и обещала. С большим чемоданом и парой сплетен из своего города. Она была на два года старше Тараса и всегда держала себя как семейный стратег.
— Ой, Галочка, опять ты какая-то серая, — обняла она меня на пороге. — Не высыпаешься? Мужчину нужно беречь, конечно, но и о себе забывать нельзя.
Я машинально улыбнулась. В её объятиях пахло тем же дешёвым парфюмом, что и десять лет назад.
Вечером, пока Тарас был в гараже, мы сидели на кухне с чаем. Лена расспрашивала о Насте, о моей работе. И вдруг, глядя на меня поверх кружки, спросила:
— А Тарас… он всё ещё бывает грубоват?
Вопрос повис в воздухе. Я почувствовала, как сжимается желудок. Это была моя лазейка. Шанс выговориться. Шанс, что наконец-то она поймёт и скажет не «терпи», а «уходи».
— Бывает, — с трудом выдавила я, опуская глаза. — Лена, я не знаю, что делать. Иногда так страшно…
— Галя, — она перебила меня, положив свою руку поверх моей. Голос стал снисходительно-назидательным. — Мужчина — он как дикое животное. Его нужно приручать. Мягкостью. Ты же умная. Ты его на работу вывела, он тебе за это благодарен должен быть. Не давай слабину. А то что? Разведешься? В сорок лет, с ребёнком? Кому ты такая нужна будешь? Квартиру делить, Настю по судам таскать… Ты подумала об этом?
Её слова падали, как тяжёлые камни, заваливая ту самую лазейку. Это было не сочувствие. Это был инструктаж по выживанию в клетке.
— Да, наверное, ты права, — прошептала я.
— Конечно, права, — Лена хлопнула себя по коленям. — Я жизнь повидала. Терпи, милая. Все терпят.
В тот момент я поняла, что мой главный «союзник» на самом деле — тюремный надзиратель. Её миссия — не помочь мне выбраться, а убедиться, что я сижу смирно, не нарушаю порядок в её картине мира.
Настя, которой было уже четырнадцать, всё чаще замыкалась в себе. Она перестала приглашать друзей домой. Как-то я зашла к ней в комнату и застала её за странным занятием: она ставила стул спинкой к двери, под самый косяк.
— Что ты делаешь? — спросила я.
— Ничего, — бросила она, отходя от стула. — Так, балуюсь.
Позже я сообразила: стул замедлял бы распахивание двери. Давал бы пару секунд на реакцию, если бы кто-то врывался в ярости. Моя дочь, моя умная, тонкая девочка, проектировала оборонительные сооружения в своей же комнате. Эта картина врезалась в память острее любого удара.
На работе я стала другой. Я не просто сводила дебет с кредитом. Я изучала. Читала, как тихо, по закону, можно переоформить часть вклада, который был на меня, но который мы считали «общим». Считала, сколько нужно на первую и последнюю месячные платы за съёмную однушку. Пятьдесят тысяч минимум. У меня было тридцать, отложенных по сотне-другой за год.
Я связалась со старым университетским другом, который работал юристом. Встретилась с ним в кафе в обеденный перерыв, дрожа от страха, что кто-то увидит.
— Ситуация классическая, — сказал он, просмотрев мои короткие, сухие заметки (даты, что произошло, фото синяков, которые я тайком делала телефоном). — Но сложная. Свидетелей нет. Вы не обращались в полицию. Он обеспечивает семью. Суд, скорее всего, встанет на его сторону в вопросе оставления ребёнка. Особенно если дочь не захочет уходить от отца.
— Она захочет, — с надеждой сказала я.
— Убедитесь, — посоветовал он. — И копите деньги. Много денег. И ищите свидетелей.
Свидетелем могла бы стать Лена. Но после того разговора я знала — нет. Я была одна.
***
После отъезда Лены наступило странное, зыбкое затишье. Тарас получил премию за удачно выполненный срочный заказ. Он был почти весел. Принёс торт, подарил мне новую сумку (без повода, что было шоком). Вечером, сидя перед телевизором, он вдруг сказал:
— Вот купим мне свой гараж, всё и наладится. Буду сам себе хозяин. Нервы не будут трепать. И тебе, Галя, жить станет легче.
Он говорил это не глядя на меня, уткнувшись в экран. Но в его голосе прозвучала какая-то неуверенность, почти извинение. Мой внутренний «ремонтник» ожил: «Видишь, он понимает! Он старается!»
Но в ту же ночь мне приснился сон. Я была в огромном белом помещении, похожем на операционную. Передо мной лежал Тарас, но не живой, а как механизм. И я, с гаечным ключом в руках, пыталась что-то в нём починить. Крутила гайки, подтягивала винты. А он смотрел на меня стеклянными глазами и беззвучно шевелил губами: «Не поможет».
Я проснулась с чётким, холодным осознанием. Я не ремонтник. И он не механизм, который можно настроить. Мы — два разных человека. И его обещания о гараже, о «наладке» — такой же миф, как и моя вера в то, что я могу его изменить. Ничего не наладится. Только хуже. Год за годом. Пока Настя не вырастет и не сбежит из этого дома, сломавшись. Или пока однажды его счёт не дойдёт до цифры, после которой я уже не встану.
Утром, глядя, как он ест яичницу, я не почувствовала ни жалости, ни страха. Только усталость от этой бесконечной, изматывающей лжи — и его, и своей собственной.
Я дождалась, когда Настя уйдёт в школу, а Тарас — на работу. Взяла ноутбук, открыла давно созданную папку «Варианты». В ней лежали скриншоты съёмных квартир, расчёт бюджета, контакты юристов. Раньше я просто смотрела на них, как на абстракцию. Теперь я открыла таблицу в Excel. Мой профессиональный инструмент.
Я внесла туда все данные. Мои доходы. Его доходы (я знала примерные цифры). Стоимость съёмного жилья. Расходы на жизнь для меня и Насти. Алименты. Я построила графики, просчитала сценарии. Цифры не врали. Они показывали: будет трудно, очень трудно. Первый год — жизнь в режиме жёсткой экономии. Но — возможно. На мою зарплату, даже с учётом алиментов, которые суд вряд ли назначит высокими, можно вытянуть маленькую квартиру и скромную жизнь. Без котлет каждый день. Без новой одежды каждый сезон. Но и без страха. Без этого леденящего счёта: «Раз… два… три…»
Это был не эмоциональный порыв. Это был бизнес-план по спасению собственной жизни. И он выглядел реалистичным.
Вечером я не стала, как обычно, торопиться с ужином. Я зашла в комнату к Насте. Она делала уроки, в наушниках.
— Насть, можно тебя на минутку? — спросила я, присаживаясь на край кровати.
Она сняла наушники, смотрела на меня с лёгким вопросом.
— Я думаю… мы с папой, наверное, будем жить отдельно, — сказала я прямо, без предисловий. Мне было страшно произносить это вслух. Как будто я материализую кошмар.
Настя помолчала, глядя в учебник. Потом подняла на меня глаза. В них не было ни шока, ни слёз. Было облегчение.
— Наконец-то, — тихо сказала она. — А я с кем останусь?
— Со мной, конечно, — быстро ответила я. — Мы снимем квартиру. Будет маленько, но своё. Ты только… папе ничего пока не говори, ладно?
Она кивнула. Потом, уже надевая наушники, спросила:
— Мам, а у этой квартиры… дверь будет нормально закрываться? Без того, чтобы стул подпирать?
Меня будто ударили под дых. Я поняла, что она знала. Знала всё. И молчала. И ждала, когда же я, наконец, созрею, чтобы её защитить.
— Будет, — твёрдо пообещала я. — На хороший замок.
***
План, выстроенный в Excel, начал воплощаться. Я стала жить на две жизни. В первой — всё как всегда: ужины, кивки, тихое сидение по углам. Во второй — тайная, лихорадочная деятельность.
Я договорилась с хозяйкой о съёме небольшой однокомнатной квартиры в старом, но чистом доме на окраине. Депозит и первый месяц — сорок тысяч. У меня как раз набиралась нужная сумма к авансу. Я нашла адвоката-женщину, которая специализировалась на делах о насилии в семье. Мы начали готовить документы: заявление в полицию (пусть даже по факту прошлых лет), ходатайство об определении места жительства дочери со мной, иск о разводе и разделе имущества. Квартира была общей, но куплена в браке. Шанс выселить его или заставить продать и разделить деньги был, но суд мог затянуться на годы.
Самым сложным стал разговор с начальником. Я попросила пятиминутку в кабинете.
— Михаил Петрович, у меня сложная семейная ситуация, — сказала я, глядя в стол. — Возможно, в ближайшее время мне понадобится брать отгулы, может, даже на несколько дней. И… если будут звонки с расспросами обо мне — никакой информации, пожалуйста.
Он, пожилой, видавший виды человек, посмотрел на меня поверх очков, вздохнул.
— Галина, я не лезу в личное. Работайте. А звонки… у нас тут бухгалтерия, а не справочное бюро. Всё понял.
Я была ему безмерно благодарна за эту сухую, деловую солидарность.
Тарас, как животное, чувствовал изменения в атмосфере. Он стал чаще придираться, проверять мой телефон (я заранее почистила историю звонков и переписки), звонил в течение дня под предлогом пустяковых вопросов. Однажды, когда я задержалась на полчаса из-за встречи с адвокатом, он встретил меня в прихожей с ледяным лицом.
— Где была?
— Задерживалась на работе, отчёт, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Врёшь, — тихо сказал он. — У тебя глаза бегают.
Он не ударил меня в тот раз. Он просто долго смотрел, а потом повернулся и ушёл. Этот взгляд был страшнее. В нём читалось не просто злость, а подозрение. Он начал охоту.
Что пошло не по плану, случилось за три дня до даты X — дня, когда я должна была внести депозит за квартиру. Мы сидели за ужином. Настя молча ковыряла вилкой в тарелке.
— Ты чего такая кислая? — рявкнул на неё Тарас.
— Не кричите на неё, — автоматически вступилась я.
Он медленно перевёл взгляд на меня. — Я не кричу. Я спрашиваю. Или у вас тут уже свои тайны, женский кружок?
В комнате повисла тяжёлая пауза. И тут Настя, глядя прямо перед собой, сказала:
— Пап, а если бы вы с мамой развелись, я бы с вами осталась.
Мир остановился. У меня перехватило дыхание. Тарас замер с поднесённой ко рту ложкой.
— Что? — не понял он.
— Я сказала, что осталась бы с вами, — повторила Настя, всё так же не глядя на нас. — С мамой скучно. И квартира будет маленькая. А у вас всё как есть. И машина. И ты вон какой сильный. С тобой не страшно.
Она сказала это так естественно, с такой подростковой, эгоистичной логикой, что это звучало ужасно правдоподобно. Тарас лицо просветлело. Он даже усмехнулся.
— Вот видишь, — сказал он мне, полный торжества. — Дочь-то умница. Чувствует, где настоящая сила. А ты тут со своими вздохами.
Он гордо вышел из-за стола. Я сидела, парализованная. Настя встретилась со мной взглядом. В её глазах стояли слёзы и безмолвный крик: «Прости, мам. Я испугалась. Он же меня заставит».
Мой безупречный план дал трещину в самом важном месте. Если Настя на суде скажет, что хочет остаться с отцом, судья почти наверняка учтёт её мнение. Я теряла не только дочь. Я теряла смысл всего этого побега.
***
Кульминация наступила не там и не тогда, где я её ждала. Я не подала заявление в полицию. Не вручила Тарасу готовые документы на развод при свидетелях. Всё случилось банально и страшно, как всегда.
Он пришёл с работы в сквернейшем настроении. Сорвалась какая-то сделка по гаражу. Он обвинял во всех козни бывшего партнёра, тупых чиновников, весь белый свет. Ужин провалился — пересоленный суп. Это было формальностью, предлогом.
— Ничего нормального сделать не можешь! — он швырнул ложку в раковину. — Деньги считать — это да, это ты умеешь! А женскую работу выполнить — нет!
Я молчала. Убирала со стола. Мозг лихорадочно соображал: «Настя в комнате. Дверь закрыта. Сейчас всё кончится. Надо просто перетерпеть».
Но в этот раз терпеть не хотелось. Внутри что-то перемкнуло. Не «щёлкнуло» — просто кончилось. Как заканчивается заряд в батарейке.
Он подошёл сзади, схватил меня за локоть и резко развернул к себе.
— Ты меня вообще слушаешь?!
Я посмотрела ему в глаза. Впервые за много лет — прямо, не отводя взгляд.
— Отпусти, — сказала я тихо, но чётко.
Он опешил на секунду. Потом его лицо исказилось злостью.
— Ах, так? — он поднял руку. Знакомым, отработанным движением. — Раз…
Удар пришёлся по щеке. Звон в ушах. Я качнулась, ухватилась за край стола.
— Два…
Второй удар, в плечо. Я вскрикнула от боли и неожиданности. Раньше на втором ударе я уже сдавалась.
— Думаешь, этим всё и закончится? — прошипел он, замахиваясь снова. — Сейчас я тебя…
Дверь в комнату Насти распахнулась. Она выскочила, бледная, с мобильным телефоном в дрожащей руке. Экран был включён.
— Папа, остановись! — закричала она, и её голос сорвался на визг. — Я всё записала! Я звоню в полицию!
Она подняла телефон, показывая ему экран. Там действительно был набран номер «112».
Тарас замер с поднятой рукой. Его лицо выражало полное, абсолютное недоумение. Он смотрел то на Настю, то на меня, то на телефон. Это была картина, которую его мозг отказывался обрабатывать. Его дочь. Его кровь. Угрожает ему полицией.
— Ты… что? — выдавил он.
— Я сказала, звоню в полицию! — повторила Настя, и палец её дрогнул над экраном. — Отстань от мамы!
Это была его третья волна сопротивления. Сначала — отрицание (удары). Потом — эскалация (ещё удар, угроза). Теперь — торг. Но торг не со мной.
— Насть, ты что, с ума сошла? — голос его стал сиплым, умоляющим. — Я же тебе ничего… Я же папа! Мы с тобой как друзья! Ты же сама говорила, останешься со мной!
— Врала! — выкрикнула она, и слёзы брызнули у неё из глаз. — Врала, потому что боялась! Я с мамой уйду! Навсегда! И полицию вызову, и в суд пойду, и всем расскажу, какой ты на самом деле! Всем!
Он отступил на шаг. Рука опустилась. Он смотрел на дочь, на её искажённое яростью и страхом лицо, на телефон. И в его глазах что-то сломалось. Не любовь. Не раскаяние. Понимание. Понимание того, что контроль потерян. Что его собственная дочь, его последний, как он думал, союзник, перешла на сторону врага. И что этот враг — он сам.
Он молча развернулся, прошёл в прихожую, натянул куртку и вышел, хлопнув дверью. Словно изгнанный.
Мы с Настей остались стоять посреди кухни, слушая, как затихают его шаги на лестнице. Она вся дрожала. Я подошла и обняла её, крепко-крепко.
— Ты не должна была, — прошептала я ей в волосы. — Это не твоя война.
— Моя, — всхлипнула она. — Потому что я — твоя дочь. И больше я не боюсь.
В её голосе была та самая сила, которой так не хватало мне все эти годы.
***
Он не вернулся той ночью. Наверное, поехал к Лене или напился в гараже. Утром я разбудила Настю пораньше.
— Собирай самое необходимое. Одежду, учебники, ноутбук. Мы уезжаем.
Мы упаковали два чемодана и две сумки. Я оставила на кухонном столе два экземпляра заявления на развод, подписанные мной, и ключи от квартиры. Письма не писала. Объяснений не оставляла. Всё, что нужно было сказать, Настя уже сказала за меня.
Первые дни в съёмной однушке были похожи на жизнь после кораблекрушения. Сорок квадратных метров, старая мебель, запах чужих людей. Но тишина. Боже, какая там была тишина! Не пугающая, а целительная. Мы с Настей спали на раскладушке вдвоем, и никто не хлопал дверью, не кричал ночью.
Тарас звонил. Сначала — с угрозами: «Вернёшься, или я тебя найду и…». Потом — с уговорами: «Давай поговорим. Я всё осознал. Прости». Потом — с манипуляциями: «Ты лишаешь дочь отца! Ты эгоистка!». Я не отвечала. Все звонки шли на запись. Это собирала адвокат.
Через неделю он подал встречное заявление на развод, обвиняя меня в сокрытии доходов и настраивании ребёнка против отца. Началась бумажная война. Суд по определению места жительства Насти был коротким. Судья, пожилая женщина, поговорила с Настей наедине. После этого разговора вопросов не осталось. Настя осталась со мной. Алименты назначили в размере четверти его официального дохода — около пятнадцати тысяч. Это было немного, но вместе с моей зарплатой хватало.
Раздел имущества затянулся, как и предупреждал юрист. Он не хотел продавать квартиру. Предлагал выкупить мою долю за смешные деньги. Мы подали иск о принудительной продаже. Процесс шёл месяц за месяцем. Иногда я думала, что сойду с ума от этой волокиты, от необходимости видеть его в зале суда, от его тяжёлого, полного ненависти взгляда.
Но параллельно шла и другая жизнь. Настя пошла в новую школу, записалась в художественную студию. Я обнаружила, что по вечерам могу читать книгу или просто смотреть в окно, и никто не будет требовать от меня отчёта. Я впервые за долгие годы купила себе платье не потому, что оно практичное, а потому что оно мне нравилось.
Прошло полтора года. Суд вынес решение о продаже нашей старой квартиры. Деньги разделили пополам. Моей доли хватило на маленькую, но уже свою, однокомнатную квартиру в том же районе, где мы снимали. Мы с Настей делали в ней ремонт, выбирали обои, спорили о цвете дивана. Это были наши, самые честные споры.
Информация доходила обрывками. Через общих знакомых я узнала, что Тарас всё же снял тот гараж вскладчину с кем-то. Дела шут так себе. Живёт один. Лена, говорят, ворчит, что некому за ним присмотреть.
Как-то раз, уже живя в своей квартире, я встретила его в супермаркете. Мы стояли у одного прилавка с молочными продуктами. Он постарел. Плечи ссутулились. Увидев меня, он сначала сделал шаг навстречу, потом остановился. Мы смотрели друг на друга через метровое расстояние, забитое чужими людьми и тележками.
Он не сказал ничего. Не стал кричать, не стал умолять. Он просто кивнул, едва заметно. И отвернулся, уставившись в полку с кефиром.
Я взяла нужную пачку творога, положила в корзину и пошла дальше, к кассе. Сердце не заколотилось. Руки не задрожали. Было тихо. И спокойно.
Мы живём параллельными жизнями. В одном городе. В одной реальности. Но в совершенно разных мирах. Он — в своём, с гневом, обидой и, возможно, таким же одиночеством, которое когда-то сеял вокруг. Мы с Настей — в своём. Не в идеальном, не в сказочно счастливом. В нём есть тревоги о деньгах, усталость от работы, сложности подросткового возраста. Но в нём есть главное — мир за дверью. И тишина, которую не нарушает никакой счёт.
Я завариваю вечерний чай. Настя у себя в комнате, готовится к завтрашней контрольной. За окном — обычный двор, обычные люди. Я смотрю на свои руки. На них нет новых синяков. Только след от ручки сумки, которую я сегодня тащила из магазина. Свой след. От своей жизни.
