В тихом дворе.
Три иконы в углу, фотография мужа в медальоне на стене, и кошка Мурка — единственное, что Анна Петровна взяла из дома. Она мысленно повторяла сыновьи слова:
— «Мама, там ,как в санатории. Тебя накормят, за тобой посмотрят. А то мы волнуемся».
Слова эти звучали сладко, как мёд, но горчили на сердце.
В её деревне Подгорное оставалось три дома: в одном — глухая Клавдия, в другом — парализованный Фёдор Иванович, в третьем — она.
Уезжал последний почтальон, закрывался магазин.
Оставалась только ветхая церквушка, в которую уже некому было ходить.
Дорога в райцентр тянулась бесконечно. Младший сын Андрей упорно смотрел вперёд. На заднем сиденье Анна Петровна гладила дрожащую Мурку.
— Что, усатая, тоже на санаторий едешь? — прошептала она.
Дом престарелых оказался длинным кирпичным зданием цвета пепла. Запах — едкий микс дезинфекции, каши и безысходности.
Их встретила заведующая, женщина с усталым лицом и пронзительным голосом:
— По документам, Анна Петровна? Вот ваша койка. Животных запрещено. С правилами ознакомитесь.
Комната на шестерых. Женщины на кроватях — будто восковые фигуры. Только одна, с острым взглядом, сидела у окна.
— Новенькая? — хрипло спросила она.
— Меня Марфа зовут. Будете плакать по ночам — стукните в стенку. Вместе поплачем.
Анна Петровна опустила чемодан. Андрей поспешно поставил его у кровати.
— Ну, мам… ты устраивайся. Мы тебе звонить будем. Часто.
Он не смотрел ей в глаза, обнял за плечи и быстро вышел.
Первые дни были похожи на медленное угасание.
Жизнь шла по жестокому распорядку: подъём, лекарства, завтрак, тихий час, ужин, отбой.
Анна Петровна молчала, как рыба. Ела, не чувствуя вкуса. Она пыталась поговорить с соседками, но те отвечали односложно, погружённые в свои боли.
Она чувствовала себя ненужной вещью на складе.
Перелом случился утром в пятницу. На прогулке во внутреннем дворике она увидела, как Марфа, опираясь на палочку, пыталась сорвать с куста последнюю засохшую веточку шиповника, но не могла дотянуться. Не думая, Анна Петровна подошла и сорвала её.
— Спасибо, — буркнула Марфа.
— Мой покойный муж их в чай добавлял. Аромат… помнишь?
— Помню, — тихо сказала Анна Петровна.
— У меня на огороде целый куст был.
Они сели на холодную скамейку. Марфа вдруг начала говорить. Говорила о войне, о том, как ждала с фронта мужа, о детях, которые теперь живут «где-то под Питером». Анна Петровна слушала, а потом рассказала про свой сад, про яблоню, которую сажала с мужем, про то, как сыновья маленькие залезали на неё.
В её голосе оживала жизнь. Другие женщины, греясь на редком солнышке поблизости, стали прислушиваться.
Кто-то вздохнул: «А у нас вишня была…».
Так, с осторожностью распустившихся почек, началось их общение.
Анна Петровна стала душой этого маленького мира.
Она вспомнила, как ткала половики, и попросила у заведующей старые тряпки.
Ей принесли мешок обрезков. Скоро в её руках на простой рамке из найденных палочек стал расти яркий, пёстрый коврик.
Женщины собирались вокруг, подавали лоскутки, выбирали цвета. Родился «клуб рукоделия».
Однажды она принесла в общую гостиную икону, которую взяла из дома.
— Давайте молиться вместе. Тихо, про себя. Кто как может.
Сначала смущённое молчание. Потом Клавдия, та самая, что всегда молчала, перекрестилась.
За ней — ещё одна. В комнате воцарился мирный, сосредоточенный покой.
Однажды весной сыновья приехали вместе. Они ожидали увидеть угасающую мать.
Но вместо этого застали её в гостиной, окружённой женщинами. На столе лежал новый, только что законченный половик — красный, с синим узором.
Анна Петровна показывала, как заправлять нить.
Она увидела их, и улыбка не сошла с её лица, но в глазах появилась глубокая, взрослая грусть.
— Приехали? Садитесь. Это мои подруги, Марфа, Клавдия Никитична. Мы тут… живём.
Андрей и старший Сергей стояли, как школьники. Они привезли пакет с пряниками и соком, глянцево-праздничный, чужой в этой комнате простых вещей и лоскутков.
— Мам, как ты? — спросил Сергей, глядя на её оживлённое лицо, на руки, занятые делом.
— Живём, — повторила она.
— Тут сад есть. Мы с Марфой попросили землю под грядку. Редиску будем сажать. Как дома.
Она говорила, а они видели не ту мать, которую привезли сюда — сломленную и покорную, а хозяйку. Хозяйку этой комнаты, этих разговоров, этой тихой, но упорной жизни.
Когда они уезжали, Анна Петровна вышла их проводить. Она уже не цеплялась за дверной косяк, стояла прямо.
— Не переживайте за меня. У меня тут дела. Вы там о себе больше думайте.
Она обняла каждого, крепко, по-матерински.
Это было прощение, но не то, что просят. То, что дарят.
Машина тронулась. Андрей посмотрел в зеркало заднего вида. Мать не пошла в здание.
Она повернулась и медленно пошла вдоль кирпичной стены, к дальнему углу двора, где из-под прошлогодней листвы уже пробивалась первая зелень их будущей грядки.
К ней шла Марфа, опираясь на палочку, и что-то говорила, жестикулируя.
Это не было поражением. Это была осада. Осада одиночества, старости, забвения. И в этой осаде маленький гарнизон под предводительством Анны Петровны не сдавался.
Они выращивали редиску, ткали половики из обрезков прошлого, молились тихими вечерами и находили в глазах друг друга то, что не смогли сохранить их собственные дети — ощущение, что их жизнь ещё кому-то нужна.
А в комнате на тумбочке у Анны Петровны лежала фотография сыновей.
Рядом с ней — засушенная веточка шиповника, первая нитка нового коврика и тихая, непобедимая воля к жизни.