— Ты слышишь? — спросил старик, не разжимая губ, словно боялся выпустить драгоценное тепло.
— Что? Ветер? — Данила поправил наушники, висящие на шее, и поежился, несмотря на три слоя термобелья.
— Не ветер. Земля стонет. Ей больно.
Данила хмыкнул, проверяя заряд батареи на пульте.
— Земля — это кусок камни и грунта, Савелий Ильич. У нее нет нервных окончаний.
— У нее их больше, чем у тебя, парень, — глухо отозвался пастух, глядя на ледяной горизонт. — И сейчас она кричит.
Мир звенел. Это был не тот мелодичный, успокаивающий звон, который издает серебряный колокольчик или туго натянутая гитарная струна. Это был ультразвуковой, тонкий, сверлящий мозг визг, рождающийся, когда миллиарды тонн переохлажденного воздуха всей своей массой давят на промерзшую до скального основания землю. Высокогорное плато, зажатое в тиски между величественными, равнодушными хребтами, казалось сейчас не частью живой, дышащей планеты, а зловещей декорацией, вырезанной безумным мастером из мутного, бритвенно-острого хрусталя.
Поздняя осень в этих суровых краях — понятие весьма условное, почти абстрактное. Она может длиться месяц, балуя золотом лиственниц, а может промелькнуть за один день, трусливо уступив место хозяйке-зиме. В этом году зима пришла не просто рано, она пришла с изощренной подлостью, словно мстила всему живому за летний зной. Сначала, в середине ноября, небо пролилось затяжным дождем — явлением редким, теплым и обманчивым. Снег, что уже лежал в глубоких распадках и лощинах, жадно напитался влагой, отяжелел, превратившись в мокрую кашу. А ночью, когда звезды высыпали на черном, бездонном бархате неба колючей алмазной россыпью, ударил мороз.
Минус тридцать. Резко. Без предупреждения. Как удар ножом в спину.
Вся вода, пропитавшая степь, схватилась мгновенно. Миллионы литров влаги превратились в монолит. Пастбища, еще вчера манившие табуны пожухлой, но все еще питательной травой-ветошью, за считанные часы превратились в гигантский, бесконечный каток. Это был «джут» — короткое, свистящее, страшное слово, от которого у любого степняка, будь он хоть трижды современным человеком, холодеет спина и сжимается сердце. Бескормица. Ледяной панцирь толщиной в три пальца, прочный, как лобовая броня танка, укрыл еду. Смерть, одетая в стекло.
Посреди этого сверкающего, убийственного безмолвия стоял человек. Савелий казался неотъемлемой частью пейзажа — такой же обветренный, кряжистый, словно вытесанный из мореного дуба, и молчаливый, как скалы за его спиной. Его лицо напоминало старую, затертую на сгибах карту этих мест: каждая глубокая морщина — как русло высохшей реки, глаза — как два выцветших от беспощадного горного солнца соленых озера, в глубине которых застыла вековая мудрость и печаль. Он был одет в старый, потертый тулуп, который, казалось, помнил еще прошлый век, пах овчиной и дымом, а на ногах — тяжелые, подшитые толстым войлоком сапоги-бродни.
В руках, затянутых в грубые рукавицы, Савелий держал лом. Тяжелый, кованый, железный лом. Он поднял его над головой, на секунду застыв, и с глухим, натужным выдохом опустил на землю.
Дзынь!
Звук был сухим, коротким и издевательским. Лом отскочил, спружинив, оставив на мутной ледяной корке лишь жалкую белесую царапину. Савелий, сцепив зубы, ударил снова. И снова. И снова. Лед не поддавался. Он лишь глухо гудел, насмехаясь над человеческой слабостью. Под этой броней, в каких-то пяти сантиметрах, спала трава, жизнь для табуна, спасение от голодной смерти, но добраться до нее было так же невозможно, как достать рукой до луны.
Чуть поодаль, нагло нарушая величественную, траурную тишину древних гор, висел в прозрачном воздухе странный предмет. Он напоминал огромного, агрессивно жужжащего пластикового шмеля. Профессиональный квадрокоптер завис над сбившимся в кучу стадом, его стабилизированная камера, похожая на черный, немигающий глаз циклопа, медленно и плавно поворачивалась, выискивая самые выгодные, самые «кинематографичные» ракурсы страдания.
Данила, молодой парень двадцати пяти лет, стоял у своего навороченного горного снегохода, уткнувшись в яркий экран пульта управления. Он был полной, кричащей противоположностью Савелию. Яркая, кислотно-желтая мембранная куртка известного бренда, зеркальные очки с поляризацией, скрывающие глаза, высокотехнологичное термобелье с активным подогревом, питающееся от портативного аккумулятора во внутреннем кармане. Данила видел этот мир не через призму опыта и боли, а через пиксели высокой четкости. Для него трагедия джута преломлялась исключительно в эстетику кадра, в игру света и тени, в контент.
— Отличная текстура... просто бомба, — пробормотал он себе под нос, филигранно двигая чувствительный стик контроллера замерзшими, но ловкими пальцами. — Свет падает жестко, контражур, тени длинные, изломанные. Драматично. Заказчик будет в полном восторге. Это же готовый вирусный ролик.
Он приехал сюда из большого города, из мира бетона, стекла, кофеен на каждом углу и бесконечного информационного шума, чтобы снять дорогой промо-ролик для будущей элитной турбазы, которую планировали построить в этой долине. В его понимании горы были аттракционом, красивым фоном для отдыха уставших менеджеров, местом, где можно сделать селфи, собрать лайки и уехать обратно в комфорт.
— Убери жужжалку, парень, — голос Савелия прозвучал глухо и тяжело, словно из-под земли, перекрывая вой ветра. Старик даже не обернулся, продолжая смотреть на лошадей. — Кони и так на нервах. Голод — не тетка, он страхом пахнет, смертью. А твой аппарат для них — как овод-переросток, вестник беды.
Данила поморщился, неохотно нажал кнопку «возврат домой». Дрон, мигнув навигационными огнями, послушно снизился и мягко сел на утоптанный снег рядом с полозьями снегохода.
— Савелий Ильич, ну вы чего? Кадры же уникальные, — попытался оправдаться парень, снимая перчатки, чтобы согреть руки теплым дыханием. — Вы посмотрите на монитор, как солнце на льду играет, как пар от них идет. Это же искусство!
Савелий наконец повернулся. Он опирался на лом, как на посох. Его взгляд был тяжелым, давящим, лишенным даже тени сочувствия к «искусству».
— Солнце играет, — повторил он ровным, лишенным интонации голосом. — А кони плачут. Ты слышишь? Или у тебя в ушах только музыка твоя?
Данила стянул наушники, прислушался. Сначала была только звенящая тишина и свист ветра в скалах. Но потом, сквозь этот фон, он различил другие звуки. Страшные звуки. Хруст наста. Тяжелое, сиплое дыхание сотен легких. Глухие, ритмичные удары.
Табун стоял, сбившись в плотную, дрожащую кучу у подножия отвесных скал, где ветра было чуть меньше. Элитные алтайские лошади, гордость завода, выносливые, полудикие красавцы, сейчас выглядели жалко. Их шкуры, обычно лоснящиеся, покрылись инеем и сосульками. Они опустили головы низко, почти касаясь земли, экономя каждое движение. То одна, то другая лошадь с отчаянием поднимала переднюю ногу и с силой, вкладывая весь вес, била острым копытом о лед, пытаясь разбить проклятую корку. Но лед держал. На ослепительно белом снегу вокруг копыт уже расплывались алые, дымящиеся на морозе пятна — животные сбивали ноги в кровь, сдирали роговой слой, но до травы добраться не могли. Они медленно убивали себя, пытаясь выжить.
Ворон, бессменный вожак табуна, держался особняком, создавая буфер между стадом и открытой степью. Это был огромный вороной жеребец, чья мощь и стать чувствовались даже сейчас, когда ребра начали предательски проступать сквозь густую зимнюю шкуру. Он ходил кругами вокруг своего гарема, раздувая бархатные, покрытые инеем ноздри, охраняя их от невидимой опасности. Он грыз удила невидимой узды от бессилия. Ворон был гордым, непокорным зверем. Он никогда не давал себя седлать, признавая только тихий свист Савелия, и то — на почтительном расстоянии. Сейчас в его больших темных глазах, обычно горящих дерзким огнем, плескалась темная, густая, как нефть, тоска. И понимание.
— Что делать будем, дед? — спросил Данила, чувствуя, как неуютно, холодно становится внутри под пронзительным взглядом старика и немым укором лошадей. Весь его городской лоск вдруг показался неуместным.
— Ждать, — отрезал Савелий, отворачиваясь. — Хозяин должен позвонить. Час назначен.
Связь в горах была капризной дамой и «ловила» только на вершине небольшого каменистого холма, продуваемого всеми ветрами, куда Савелий поднимался каждый вечер, как на ритуал. Сегодня он вернулся быстрее обычного. Лицо его потемнело еще больше, став похожим на грозовую тучу перед ураганом.
Данила сидел в юрте Савелия, грея закоченевшие руки о жестяную кружку с крепким травяным чаем. Внутри жилища пахло едким дымом, сухой полынью, старой овчиной и одиночеством. Посреди юрты стояла раскаленная буржуйка, в которой гудело жадное пламя, пожирая сухие поленья.
Савелий вошел, впуская вместе с собой клуб густого морозного пара, который тут же осел инеем на пороге, и тяжело опустился на низкую деревянную скамью. Он не снял шапку, словно собирался скоро уходить.
— Ну что? — не выдержал Данила. — Трактор пришлют? Сено привезут? Я слышал, у них есть вездеходы.
Старик молчал долго. Он достал потертый кисет, медленно, с какой-то обреченной тщательностью скрутил самокрутку, но прикуривать не стал. Просто вертел её в узловатых, деформированных артритом пальцах, похожих на переплетенные корни старого кедра.
— Перевал Волчий Клык замело, — наконец произнес он, и голос его звучал как шелест сухой листвы. — Наглухо. Техника не пройдет. Ни трактор, ни «Урал» с сеном. МЧС штормовое предупреждение дало — лавиноопасно. Не выпустят никого из района. Трассу закрыли.
— И что? — Данила напрягся, подавшись вперед. — Вертолет? У шефа же есть связи, он хвастался.
Савелий горько, криво усмехнулся, обнажив желтые от табака зубы.
— Вертолет... Один вылет — как половина этого табуна стоит. А нужно ходок десять. Золотое сено выйдет. Хозяин умеет считать. Он сказал — фиксировать убытки.
— В смысле? — не понял парень, моргая. Слова доходили туго.
— В прямом, студент. Сказал: «Снимай, Дэн, что есть, пока погода дает фактуру. Коней спишем по акту как форс-мажор. Страховка покроет с лихвой. Весной новых закупим, молодняк».
В юрте повисла липкая, звенящая тишина. Только дрова трещали в печке, стреляя искрами, да ветер за тонкими войлочными стенами пел свою заупокойную. Данила медленно поставил кружку на стол. Чай расплескался.
— Спишем? Это как... утилизируем?
— Сами дойдут, — Савелий наконец чиркнул спичкой, закурил. Дым поплыл к дыре в потолке. — Волки помогут. Санитары леса, мать их. Или мороз. Дня три им осталось, не больше. Без еды на таком холоде кровь густеет, превращается в кисель, сердце встает. Смерть тихая, во сне.
Данила вспомнил глаза Ворона. Вспомнил, как этот могучий жеребец смотрел на него через дорогой объектив камеры — не со страхом жертвы, а с каким-то древним, глубоким, почти человеческим пониманием неизбежности.
— А вы? — тихо спросил парень.
— А мне велено с тобой на снегоходах уходить. Завтра утром, пока окно погодное есть. Оборудование твое вывозить. Оно денег стоит, в отличие от... — старик не договорил.
Савелий резко встал, подошел к старому кованому сундуку в углу и начал доставать оттуда вещи: моток крепкой альпинистской веревки, старый, но надежный фонарь «летучая мышь», мешочек с крупной солью, запасные рукавицы.
— Ты чего это собираешь? — удивился Данила.
— Я ухожу, — спокойно, буднично сказал старик. — На Черную Гриву.
— Это куда?
— Урочище такое. Там труба аэродинамическая природная, ущелье узкое. Ветром снег сдувает до самой земли круглый год. Там трава открытая. Всегда. Спасение там.
— Далеко?
— Тридцать пять верст. Через перевал.
— По льду? Пешком? С голодным табуном? — Данила присвистнул и покрутил пальцем у виска. — Дед, ты с ума сошел? Они не дойдут. Они же еле на ногах стоят. Это самоубийство.
— А мы поможем, — Савелий сунул за пояс длинный охотничий нож в ножнах. — Или не «мы». Езжай, мил человек, в свой город. Там тепло, там ванная, там кофе горячий из машины. А я не могу их тут бросить. Это не «активы», как твой хозяин говорит. Это души. Я каждого жеребенка тут принимал, пуповину резал. Ворона из соски выкармливал три месяца, ночами не спал, когда матку волки задрали. Он мне как сын. Как я ему в глаза посмотрю перед смертью? Сказать: «Прости, брат, бизнес»?
Старик говорил спокойно, без пафоса и надрыва, но от его простых слов у Данилы внутри что-то перевернулось, хрустнуло, как тот самый лед. Он посмотрел на свой дорогой пульт от дрона, лежащий на лавке. Черный гладкий пластик, холодный, бездушный, мертвый. Потом перевел взгляд на руки Савелия — живые, рабочие, в шрамах и мозолях, честные руки, которые всю жизнь созидали и берегли.
Ему стало стыдно. Жгуче, невыносимо стыдно — до тошноты. За свою теплую куртку, за свои мысли о «текстурах» и «лайках», за то, что он вообще мог думать о возвращении в теплую квартиру, оставив этих существ умирать в ледяной ловушке. Он вдруг понял, что если уедет сейчас, то вся его дальнейшая жизнь будет фальшивкой.
— Я с тобой, — сказал Данила. Голос прозвучал хрипло.
— Не дури, паря. Там не прогулка с камерой. Замерзнешь, ныть начнешь — я нянчиться не буду. У меня сил на двоих не хватит.
— Я сказал — с тобой, — твердо повторил Данила, вставая во весь рост. — У меня снегоход мощный, канадец, сто лошадей. Я колею бить буду. Наст ломать гусеницами. Крошить лед. Им легче идти будет по рыхлому. Без снегохода ты их не проведешь, дед. Ты же знаешь.
Савелий внимательно, долго посмотрел на парня, словно видя его впервые. Прищурился, оценивая, взвешивая душу на весах опыта.
— Снегоход, говоришь... — протянул он задумчиво. — Колею... Это дело. Это может сработать. Только учти: если пойдем, назад дороги не будет. Либо дойдем, либо там все ляжем. Степь ошибок не прощает.
— Собирайся, дед, — буркнул Данила, решительно застегивая молнию куртки до подбородка. — Рассвет скоро. Ворону привет передавай.
Они выступили, когда небо на востоке только начало наливаться свинцовой серостью. Мороз окреп, воздух был густым и колючим, каждое движение давалось с трудом, словно они шли под водой.
План был прост, отчаян и безумен. Савелий шел пешком, ведя в поводу старую, мудрую кобылу по кличке Ласточка. Она была матриархом табуна, за ней инстинктивно шли остальные. Замыкал шествие Ворон, шатаясь от слабости, но продолжая подгонять отстающих и не давая молодняку разбредаться в смертельную белизну.
Данила ехал впереди. Его задачей было самое сложное и важное — прокладывать «дорогу жизни». Он вел тяжелый снегоход «в натяг», рывками, не разгоняясь, чтобы машина своим весом и зубастыми гусеницами крошила ледяной панцирь, превращая скользкую глазурь в снежное крошево, по которому копыта могли найти хоть какую-то опору.
Первые пять километров дались относительно легко, на адреналине. Лошади, почувствовав движение и цель, приободрились. Но потом начался затяжной подъем.
Склон был пологим, но бесконечным. Ветер здесь, в аэродинамической трубе ущелья, гулял с такой яростной силой, что казалось, он хочет содрать кожу с лица живьем. Снегоход ревел, захлебываясь, буксуя на ледяных наплывах. Данила, вцепившись в руль до белых костяшек, балансировал всем телом, прыгал с подножки на подножку, чтобы машина не опрокинулась на склоне.
Он оглянулся. Зрелище было страшным и величественным, достойным кисти великого художника-баталиста. Темная, живая лента существ тянулась за ним сквозь белую муть метели. Пар от дыхания сотен лошадей смешивался с поземкой, создавая призрачный, клубящийся туман. Сбоку, метрах в ста, мелькали серые тени. Волки. Они не нападали, они ждали. Они знали, что холод сделает всю работу за них.
Вдруг одна из кобыл, молодая трехлетка, поскользнулась. Ноги разъехались в стороны, и она с глухим, страшным стоном рухнула на бок, гулко ударившись головой о камень. Табун испуганно шарахнулся, строй нарушился.
Данила, не раздумывая ни секунды, заглушил мотор и спрыгнул в глубокий снег.
— Стой! — закричал он, срывая голос, хотя ветер тут же унес его крик в пропасть.
Он, проваливаясь по пояс, подбежал к упавшей лошади. Животное лежало, широко раскрыв огромные глаза, полные первобытного ужаса. Она пыталась встать, скребла копытами, но они лишь беспомощно скользили по льду, и она билась, теряя последние, драгоценные крупицы сил.
— Тише, тише, девочка! Ну! — Данила, забыв про брезгливость, про страх получить смертельный удар копытом, бросился к ней. Он схватил её за обледенелый недоуздок. — Савелий Ильич! Сюда!
Старик, удивительно прыткий для своих лет, уже был рядом. Без лишних слов он схватил лошадь за хвост у самого основания — старый, проверенный веками способ помочь скотине встать.
— Тяни голову! — скомандовал Савелий жестко. — На себя и вверх, резко! Давай! Раз-два! Взяли!
Данила уперся ногами в скользкую землю, обхватил жесткую, покрытую инеем шею животного. От лошади пахло потом, мокрой шерстью и страхом смерти.
— Вставай, милая! Вставай, родная, нельзя лежать! Нельзя! Замерзнешь! — кричал он ей прямо в ухо, чувствуя, как собственные слезы намерзают льдинками на ресницах.
Лошадь, почувствовав поддержку двух людей, отчаянно рванулась. Мышцы под руками Данилы напряглись, как стальные канаты, готовые лопнуть. Рывок, еще рывок, хрип. Копыто нашло опору в колее, пробитой снегоходом. Она встала. Дрожала всем телом, бока ходили ходуном, но стояла.
Савелий тяжело выдохнул и похлопал её по крупу.
— Молодец, — буркнул он, но смотрел не на лошадь, а на Данилу. — А ты, городской, хваткий. Я думал, ты только кнопки нажимать умеешь.
Данила вытер лицо рукавом. Его дорогая куртка была перепачкана слюной и снегом, руки дрожали от напряжения, но внутри, в груди, разливалось странное, горячее, незнакомое чувство. Он только что, своими руками, не дал жизни оборваться. Это было сильнее любого удачного кадра, круче любого гонорара. Это было по-настоящему.
К середине дня погода испортилась окончательно. Небо упало на землю, горизонт исчез, растворился в серой мгле. Началась настоящая буря. Видимость упала до десяти метров. Они шли, как в молоке, ориентируясь только на чутье Савелия. Данила больше не чувствовал пальцев ног, несмотря на хваленые ботинки за тысячу долларов. Лицо превратилось в застывшую гипсовую маску. Он двигался на автомате, как робот: газ, тормоз, баланс, оглянуться. Газ, тормоз, баланс.
Кони выбивались из сил. Они шли, опустив головы до самой земли, спотыкаясь на каждом шагу, некоторые падали, но поднимались сами, подгоняемые страхом.
Когда стемнело, Савелий скомандовал привал. Останавливаться надолго было нельзя — смерть от переохлаждения придет незаметно, но и идти вслепую по краю обрыва было самоубийством. Они нашли небольшую ложбину, прикрытую скальным выступом.
Костра развести было не из чего — вокруг только лед, камни и снег. Савелий достал помятый термос с остатками чуть теплого чая и протянул Даниле.
— Пей. По глоточку. Не жадничай.
Данила сделал глоток. Едва теплая жидкость показалась ему амброзией.
— Сколько еще? — спросил он хрипло. Язык еле ворочался.
— Половину прошли. Самое трудное впереди. Перевал. Там «труба» сужается, ветер сбивает с ног. Если пройдем — считай, живы.
Они сидели, прижавшись друг к другу спинами, чтобы сохранить хоть каплю тепла. Вокруг них плотным, живым кольцом стояли лошади, грея друг друга боками, опустив головы в центр круга. В центре этого живого организма было на пару градусов теплее.
— Ты зачем остался, Данила? — вдруг спросил Савелий в темноте. Его голос звучал тихо, почти интимно. — Деньги тебе за это не заплатят. Героем в новостях не сделают. Никто даже не узнает.
— Не знаю, — честно ответил парень. — Просто... У меня в городе все есть. Квартира в центре, машина, работа, девчонки. А пусто внутри. Как в барабане. Живу, как во сне, по инерции. Картинки меняю, фильтры накладываю. А сегодня, когда Ворон на меня посмотрел... Я вдруг понял: если уеду, то перестану себя уважать. Превращусь в функцию. Буду до конца жизни помнить, как предал того, кто мне поверил.
Савелий помолчал. Ветер выл над ними, как голодный зверь.
— А я вот, дурак старый, дочку свою предал, — его голос дрогнул, и Данила почувствовал, как спина старика напряглась.
Данила удивленно повернулся, пытаясь разглядеть лицо собеседника, но в темноте было видно лишь силуэт.
— Как это? Вы же говорили, она в городе...
— Давно это было. Она уехать хотела. В город, учиться, мир посмотреть. А я уперся, как баран: «Степь — наш дом, деды жили, и ты живи, нечего там делать, среди бетона, испортишься». Хотел привязать её к себе. Эгоист. Поругались мы страшно. Она уехала тайком. Гордая, вся в меня, в породу нашу дурную. Десять лет прошло. Ни письма, ни звонка. Я знаю через людей, что живет она в городе твоем. Вроде замуж вышла, дочку родила. А я даже не знаю, как внучку зовут. И не видел ни разу.
— Так позвоните! Сейчас же можно найти кого угодно за пять минут! — воскликнул Данила.
— Стыдно, — тихо, с болью сказал Савелий. — Думал, я кремень. Думал, проживу один, мне никто не нужен. А вот сейчас смотрю на этих коней... Они друг за друга держатся, теплом делятся. А я? Если замерзну сегодня — никто и не заплачет, кроме собаки. Пустоцвет я, Данила. Старый, сухой репей.
— Выберемся, дед, — твердо сказал Данила, сжав плечо старика. — Обещаю. И позвонишь ты ей. Я сам номер найду, у меня база есть, связи. Сам наберу и трубку тебе дам. Выберемся. Мы обязаны.
Утро не принесло облегчения. Ветер стих, но мороз ударил с новой, жестокой силой. Воздух звенел, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть от прикосновения.
Подъем на перевал Волчий Клык стал адом на земле. Снегоход ревел на пределе оборотов, двигатель перегревался, гусеница срывала куски твердого наста, искры летели от камней. Лошади шли, шатаясь, падая на колени, вставая.
Ворон, все это время мужественно державшийся в арьергарде, начал сдавать. Он потратил слишком много сил, подгоняя табун, отгоняя волков, пробивая грудью сугробы там, где не прошел снегоход. Вожак был истощен до предела.
До седловины перевала оставалось всего ничего — метров пятьсот. И тут случилось страшное.
Ворон, ступив на гладкий, как зеркало, участок натечного льда, который Данила объехал стороной, поскользнулся. Его задние ноги ушли в сторону, он попытался выровняться, но передние подкосились от слабости. Огромный черный зверь рухнул на лед с тяжелым, страшным звуком удара костей о камень. Морда ударилась о наст, кровь брызнула из ноздрей.
Он затих.
Табун остановился мгновенно, словно по команде. Лошади начали сбиваться в кучу, тревожно всхрапывая, закатывая глаза. Без вожака они потеряли волю, стержень. Хаос и паника начали овладевать стадом.
Савелий бросил повод Ласточки и, проваливаясь в снег, бросился к коню. Данила развернул снегоход и подлетел следом.
— Ворон! Вставай! — Савелий упал на колени перед мордой коня, гладил его по щекам. — Ну же, брат! Не смей! Не сейчас!
Жеребец лежал неподвижно. Его бока едва вздымались. Глаза, всегда умные и живые, начали подергиваться мутной белесой пеленой смерти. Холод стремительно, по-хозяйски забирал жизнь из огромного тела.
— Он не встанет, — прошептал Савелий побелевшими, трясущимися губами. — Все. Конец. Сердце сдает. Если вожак лег — табун не пойдет дальше. Встанут вокруг него и замерзнут. Все здесь ляжем.
Данила смотрел на коня. Он видел, как иней покрывает длинные ресницы животного. Он физически ощущал, как жизнь уходит, уступая место ледяному, вечному покою.
— Нет! — закричал Данила, и голос его сорвался на визг. — Нет, черт возьми! Так нельзя!
Он начал лихорадочно стягивать с себя куртку.
— Ты что творишь?! — рявкнул Савелий, хватая его за руку. — Окстись, парень, замерзнешь за минуту!
— Помоги мне! — крикнул Данила, вырываясь. Он остался в одном термобелье и тонкой флисовой кофте на пронизывающем ветру, который мгновенно обжег тело холодом.
Он набросил свою дорогую, высокотехнологичную куртку, «сохраняющую тепло даже в космосе», на голову коня, закрывая ему глаза, создавая замкнутое, интимное пространство.
Данила упал на лед, прямо перед мордой зверя. Он обхватил огромную голову Ворона руками, прижался своим лбом к его ледяному лбу. Он втиснулся под куртку, создавая там кокон, микромир из дыхания — своего и конского.
— Дыши... — шептал парень, чувствуя, как холод вгрызается в его собственную спину тысячей игл. — Дыши, брат. Мы почти пришли. Ты не можешь умереть. Ты король, слышишь? Ты царь этой степи! Вставай, ну же! Не предавай меня!
Под курткой стало тепло. Влажно, душно и тепло. Данила выдыхал весь горячий воздух, всю энергию, что была в его молодых легких, прямо в ноздри коня, делясь своим теплом, своей жизненной силой, своей душой.
— Подумай о траве, — шептал он, словно в горячечном бреду, не чувствуя, как немеют собственные пальцы. — О зеленой, сочной траве. О солнце. О ветре в гриве. Вставай! Вставай, черт бы тебя побрал!
И чудо случилось. Не от техники, не от науки, не от ветеринарии. От простого животного тепла, от безумной энергии жизни, которую один человек отчаянно передавал другому существу.
Ворон дернулся. Его ноздри расширились, жадно втягивая теплый, пахнущий человеком воздух. Зрачок сузился, фокусируясь. Жизнь вернулась.
Жеребец всхрапнул. Громко, властно, сердито.
Савелий, поняв задумку, схватил коня за густую гриву обеими руками.
— Давай, Данила! На счет три! Сейчас или никогда! Раз! Два! Взяли!!!
Данила, уже не чувствуя собственного тела от холода, подставил плечо под тяжелую шею коня. Савелий тянул за гриву, упираясь сапогами. Ворон, собрав последние, резервные крохи сил, которые есть у каждого живого существа для последнего рывка, рванулся.
Удар копыт о лед. Искры. Скрежет. Хрип.
Конь качнулся, упал на одно колено, чуть не завалился снова, но тут же выпрямился. Он стоял!
Дрожал крупной дрожью, шатался, но стоял на всех четырех ногах.
Данила стащил куртку с головы коня, накинул на себя, пытаясь унять неконтролируемую зубную дробь. Застегнуть молнию не получалось — пальцы не гнулись.
Ворон тряхнул гривой, сбивая иней. И заржал. Это был не жалобный стон умирающего, а боевой клич. Трубный, яростный, торжествующий звук разлетелся над ледяной пустыней, отражаясь от скал многократным эхом.
Табун ответил. Десятки голов поднялись. Уши навострились. Глаза загорелись.
Вожак жив! Вожак зовет! Вожак ведет!
— Вперед! — махнул рукой Савелий, утирая непрошеную слезу грубой рукавицей. — Вперед, на Черную Гриву! Бог с нами!
Они вышли к урочищу через два часа изнурительного спуска.
Здесь, на южном склоне, словно в другом мире, дул теплый «фен» — сухой горный ветер. Снега почти не было. Под ногами шелестела сухая, бурая, жесткая, но такая желанная, такая спасительная трава.
Лошади, почуяв землю, обезумели. Усталость исчезла. Они бросились к траве, жадно вырывая пучки вместе с корнями, фыркая, толкаясь, наслаждаясь едой. Звук раздираемой и пережевываемой сотнями челюстей травы был лучшей симфонией, которую когда-либо слышал Данила.
Он заглушил снегоход. Абсолютная, благословенная тишина накрыла плато. Только ветер и этот жизнеутверждающий хруст.
Данила сполз с сиденья и сел прямо на землю, прислонившись спиной к нагретому солнцем камню. Сил не было даже пошевелить пальцем. Камера, дрон, съемки, дедлайны — все это казалось таким далеким, мелким, неважным, словно из прошлой, чужой жизни.
К нему подошел Ворон. Огромный черный зверь, насытившись первым, самым острым голодом, подошел к человеку, который отдал ему свое тепло.
Лошади обычно не терпят запаха синтетики, одеколона и города. Но сейчас Ворон опустил огромную голову. Он осторожно ткнулся мягким, бархатным носом в плечо Данилы. Горячее, влажное дыхание коня согрело озябшую щеку парня. Жеребец постоял так минуту, тихо ворча что-то на своем языке, признавая в этом маленьком, хрупком существе равного себе. Члена стаи. Затем тихо фыркнул, словно говоря «спасибо», и отошел к стаду.
Савелий подошел к Даниле, кряхтя, сел рядом на соседний камень. Достал термос — там еще оставалось на самом дне.
— Держи, герой. Допивай.
Данила выпил.
— Спасибо, дед.
— Тебе спасибо, Данила.
Савелий смотрел на пасущихся лошадей, на сияющие вдали белоснежные вершины, и лицо его менялось на глазах. Суровые складки разглаживались, уступая место покою. В глазах появился теплый свет.
— Знаешь, — сказал старик, привычно скручивая новую цигарку. — Я ведь думал, что жизнь кончилась. Что я один доживаю, как старый пень гнилой в поле. А сегодня посмотрел на тебя... Как ты за Ворона бился, как ты себя не пожалел. И понял: не все еще потеряно. Не измельчал народ. Есть еще люди.
Он помолчал, глядя на сизый дым, улетающий в небо.
— Ты говорил, найдешь номер? Дочери моей? Елены?
Данила улыбнулся, несмотря на боль в треснувшей от мороза губе.
— Найду, Савелий Ильич. Прямо как вернемся на базу, в тепло, так сразу и найдем. И позвонишь.
— Позвоню, — твердо, как клятву, сказал Савелий. — И в гости позову. Пусть внучку привозит. Научу её на лошади держаться. Негоже роду прерываться. Неправильно это.
Данила смотрел на восходящее солнце, которое окрашивало снежные пики в нежно-розовый цвет надежды. Он понимал, что этот рекламный ролик он никогда не смонтирует. Потому что есть вещи, которые нельзя снять, даже на самую лучшую камеру. Их нельзя оцифровать, наложить цветокоррекцию, фильтры и продать.
Их можно только пережить. Пропустить через себя. Пройти плечом к плечу — человек и зверь, против ледяной пустоты.
Этот поход спас не только табун элитных лошадей, стоивший миллионы. Он разбил лед, годами сковавший сердце старого табунщика. Савелий обрел надежду и семью. А Данила, городской парень с модным квадрокоптером, обрел то, чего не купишь ни за какие биткоины — чувство настоящей, живой, твердой земли под ногами и знание, что он — Человек.
Ветер на Черной Гриве пел свою вечную песню, но теперь в ней слышалась не тоска, а торжество жизни.