В 4 утра. , получил сообщение от зятя: Приезжайте за дочерью на парковку аэропорта. Она нам больше не нужна. Подбежал туда, чтобы найти мою дочь спящей в машине, обнимающей своихь близнецов.
В четыре утра телефон вздрогнул в руке.
Сообщение от зятя было коротким, сухим и таким холодным, будто его писал не человек:
«Приезжайте за дочерью на парковку аэропорта. Она нам больше не нужна.»
У меня потемнело в глазах. Я даже не помню, как накинул куртку, как выскочил из дома, как гнал по пустым улицам. В голове билась одна мысль: только бы жива… только бы с детьми…
На парковке аэропорта было пусто и жутко тихо. Ряды машин — как чужие, безразличные свидетели. И вдруг — знакомый силуэт.
Её машина.
Я рванул к ней, распахнул дверь — и сердце сжалось так, что стало больно дышать.
Моя дочь спала, сидя за рулём. Щека прижата к стеклу, волосы спутаны. На заднем сиденье, под старым пледом, лежали её близнецы. Она обнимала их обеими руками, словно боялась, что у неё их отнимут даже во сне.
На её лице засохли слёзы. Губы дрожали даже во сне.
Я тихо позвал:
— Доченька…
Она вздрогнула, резко проснулась и сначала не узнала меня. В глазах — испуг, пустота… а потом — облегчение. Такое, что она не сдержалась. Просто уткнулась мне в грудь, как в детстве, и разрыдалась.
— Папа… он сказал, что мы ему мешаем… что дети — ошибка… что у него «другая жизнь»…
Я смотрел на своих спящих внуков — крошечные ладошки, ровное дыхание — и чувствовал, как во мне поднимается не злость даже, а что-то тяжелое и решительное.
Я аккуратно взял одного малыша, она — второго.
— Ты больше никогда не будешь одна, — сказал я. — И они тоже. Ты моя дочь. А они — моя семья. И этого у вас никто не отнимет.
Она кивнула, прижимая ребёнка к груди.
В то утро, на холодной парковке аэропорта, он от неё отказался.
А я — снова стал отцом.
И впервые по-настоящему — дедом.
Мы ехали домой молча. В салоне было тихо — только ровное сопение близнецов и редкие всхлипы моей дочери. Она держалась из последних сил. Я видел это по тому, как побелели её пальцы, сжимающие край пледа.
Дома я включил свет на кухне, поставил чайник. Старый дом будто сразу понял — в нём снова дети. Стало не так пусто.
Я уложил малышей в комнате, где когда-то спала она сама. Те же стены. Тот же старый ночник. Только теперь — две крошечные кроватки рядом.
Она стояла в дверях, не решаясь войти.
— Пап… а можно… мы ненадолго? Пока я не пойму, что делать…
Я даже не дал ей договорить.
— Ты здесь дома. Не «ненадолго». Сколько нужно.
Она опустилась на стул и закрыла лицо руками. Плечи затряслись.
— Он говорил, что я стала другой… что после родов я ему не интересна… что дети всё испортили… Сегодня ночью просто собрал чемодан. А потом написал это сообщение. Как будто я вещь.
Я сел перед ней на корточки. Взял её ладони — холодные, дрожащие.
— Послушай меня. Ты не стала «не нужна». Ты стала матерью. А это самое ценное, что может быть.
Она посмотрела на меня — и в этих глазах была такая боль, какую ни один отец не должен видеть у своей дочери.
Вдруг из комнаты раздался тихий плач. Сначала один голосок. Потом второй — тонкий, почти испуганный.
Она сорвалась с места, но я опередил её. Взял одну малышку на руки, покачал. Вторая уже тянула к нам крошечные пальцы.
И в этот момент я понял: он выбросил их, как ненужный багаж.
А мне судьба вернула смысл.
Я носил внучку по комнате, напевая старую колыбельную, которую когда-то пел ей самой. Дочь смотрела на нас — и впервые за эту ночь её губы дрогнули не от боли… а от слабой, осторожной улыбки.
— Ты помнишь её?.. — прошептала она.
— Конечно. Ты под неё засыпала. Теперь будут засыпать они.
Она подошла, обняла меня со спины, уткнулась лбом в плечо.
— Прости, что вернулась такой…
— Не такой. А настоящей.
За окном начинал сереть рассвет.
И в этом рассвете не было его.
Зато были мы.
Первые дни прошли как в тумане.
Дом наполнился звуками, которых не было много лет: тихим плачем по ночам, звоном бутылочек, шорохом пелёнок. Я не жаловался. Наоборот — ловил себя на том, что прислушиваюсь к каждому вздоху из детской, будто боялся снова потерять их.
Дочь почти не выпускала близнецов из рук. Даже засыпая, держала их ладошками, словно проверяя — здесь ли они, не сон ли всё это.
Однажды ночью я встал попить воды и увидел свет в детской. Она сидела на полу между кроватками и беззвучно плакала.
— Почему ты не разбудила меня? — спросил я тихо.
Она подняла опухшие глаза:
— Боюсь закрывать их, пап… Когда закрываю — снова вижу его сообщение. Снова эту парковку. Мне кажется, что если усну, они исчезнут.
Я сел рядом, обнял её за плечи.
— С этого дня ты спишь. А я буду сторожить ваш сон. Как когда-то сторожил твой.
Она долго молчала. Потом вдруг сказала:
— Он написал… Спросил, когда я заберу остальные вещи.
Я почувствовал, как внутри что-то холодно щёлкнуло.
— И что ты ответила?
— Ничего…
Я посмотрел на две маленькие кроватки. На крошечные лица, такие похожие на неё.
— И не отвечай. Мы поедем вместе. И заберём не вещи. Мы заберём твою жизнь.
Через два дня мы стояли у двери той самой квартиры. Я держал автолюльку с одной малышкой. Дочь — вторую.
Дверь открыл он. Спокойный. Выспавшийся. Чужой.
Его взгляд скользнул по детям — и сразу в сторону.
— Я думал, ты одна приедешь, — сказал он.
Я сделал шаг вперёд.
— Это и есть твоя «одна». С двумя сердцами.
Он пожал плечами:
— Я не был готов к такой жизни. К крикам. К бессонным ночам. Мне нужна свобода.
Дочь побледнела.
— А нам нужен был отец, — тихо сказала она.
Он промолчал.
Мы прошли мимо него в квартиру, где ещё недавно была её семья. Она собирала вещи молча. Ни упрёков. Ни истерик. Только иногда смотрела на стену, где раньше висели детские фото.
Когда мы уходили, он сказал:
— Надеюсь, ты справишься.
Я обернулся.
— Она справится. Потому что у неё есть семья. А вот ты — уже нет.
На улице она вдруг остановилась. Руки дрожали.
— Пап… мне так страшно… Я не знаю, как жить дальше.
Я посмотрел на неё, потом на близнецов.
— А дальше ты будешь жить не «как». А ради кого.
И она впервые за всё это время кивнула не со слезами… а с решимостью.