Я услышала его голос ещё до того, как открыла глаза.
– Зинаида! Зинаида, твою мать!
Тридцать лет. Три десятилетия я просыпалась под этот крик. Иногда мне казалось, что я уже и не помню, каково это – проснуться в тишине. Просто открыть глаза и полежать минуту, глядя в потолок. Послушать, как за окном шумят машины. Подумать о чём-нибудь хорошем – о весне, например, или о том, какой приготовить завтрак. Но нет. Каждое утро начиналось одинаково. Лающий голос на одной ноте, топот по коридору, хлопанье дверей.
Тридцать первое декабря. Последний день года. В нормальных семьях люди просыпаются с предвкушением праздника. Готовят подарки, украшают ёлку, созваниваются с родными. А я – я просыпаюсь под крик.
– Холодильник пустой! Гости в семь! Ты вообще соображаешь?
Я села на кровати и посмотрела на свои руки. Кожа в мелких трещинах от моющих средств, суставы на пальцах увеличены – как будто кто-то вставил под кожу горошины. Руки прислуги. Руки женщины, которая всю жизнь драила, стирала, готовила. И ни разу не услышала «спасибо».
– Где утка? Я же сказал – утка! На Новый год без утки – это позор!
Олег ворвался в спальню. Живот выпирал из расстёгнутой рубашки на три пуговицы, лицо побагровело. Шестьдесят один год, а орёт как базарный торговец. Когда-то он был худым – я помнила. Когда-то он даже улыбался. Кажется. Но это было так давно, что я не была уверена – может, мне просто приснилось. Может, я придумала себе другого Олега, чтобы легче было терпеть настоящего.
– Утка в морозилке, – сказала я.
– В морозилке? – Он подошёл ближе, навис надо мной. От него пахло кофе и одеколоном – тем самым, который он покупал себе каждый год на день рождения. Я всегда хотела сказать ему, что этот запах мне не нравится. Что он слишком резкий, слишком сладкий. Но я никогда не говорила. – А когда она разморозится? К февралю?
– Я достану. Успеет.
– Успеет. – Он передразнил мой голос, сделал его тонким и писклявым. – Ты всегда так говоришь. «Успеет». А потом гости приходят, а на столе – позорище.
Он ткнул в меня пальцем.
– Чтобы к семи всё было готово. Салаты, горячее, нарезка. Игорь с женой придут, Валентина с мужем. Я не собираюсь позориться перед людьми.
Позориться. Это было его любимое слово. Я позорила его, когда накрывала стол недостаточно быстро. Позорила, когда надевала «эту тряпку» вместо нормального платья. Позорила самим фактом своего существования.
– Слышишь меня?
– Слышу.
– Я ухожу. Вернусь к трём. Чтобы всё было.
Он хлопнул дверью так, что задрожала люстра в коридоре. Я слышала, как он возится в прихожей – надевает ботинки, застёгивает пальто. Потом хлопнула входная дверь. Потом – тишина.
Я лежала и смотрела в потолок. Трещина в углу – она была здесь, когда мы въехали. Тридцать лет назад. Я сказала тогда Олегу: надо бы заделать. Он сказал: потом. «Потом» так и не наступило.
Сколько таких «потом» накопилось за эти годы? Сколько вещей, которые я хотела сделать, сказать, изменить – и не сделала, не сказала, не изменила? Потому что Олег решал. Потому что Олег знал лучше. Потому что я была женой, а жена должна слушаться.
Я встала.
***
Я стояла у окна и смотрела, как Олег садится в машину. Чёрный седан, начищенный до блеска – он заставлял меня мыть его каждую субботу. Машина отъехала, свернула за угол, исчезла.
Тишина.
Я обернулась и посмотрела на квартиру. Три комнаты в сталинке, высокие потолки, паркет ёлочкой. Когда-то я думала, что это счастье. Переехать из общежития в такую квартиру, выйти замуж за «перспективного». Мне было двадцать четыре. Молодая, глупая, уверенная, что мужчина знает лучше. Что если кричит – значит, есть за что.
Тридцать лет. Две тысячи девятьсот двадцать четыре – нет, я сбилась – но много, очень много утренних криков.
Я прошла на кухню. Достала утку из морозилки, положила в раковину. Тяжёлая, килограмма на три. Замороженная, твёрдая как камень. С неё сразу начала капать вода – мелкие капли стекали по белой коже, падали на металл раковины с тихим стуком.
Три часа в духовке, потом разрежу, разложу по тарелкам. И буду ждать – что скажут гости.
Игорь скажет «неплохо» – он всегда так говорит, это его вежливость. Его жена промолчит – она вообще мало говорит, только смотрит исподлобья, как будто оценивает. Валентина похвалит салат – тот, который проще всего, оливье. А Олег – Олег буркнет «пересолила». Или «суховата». Или «в прошлом году была лучше». Он всегда найдёт к чему придраться. За все эти годы я ни разу не услышала от него: «Вкусно». Ни разу.
И так будет завтра. И послезавтра. И через год. И через десять лет – если я проживу ещё десять лет.
Что-то щёлкнуло у меня внутри. Не знаю, как это описать. Не мысль, не решение – просто щелчок. Как будто что-то сломалось. Или наоборот – встало на место. Как будто всё это время я шла по какой-то дороге, не видя, куда она ведёт. И вдруг – раз – туман рассеялся. И я увидела: никуда. Эта дорога ведёт в никуда.
Я повернулась и пошла в коридор.
Шкаф в прихожей был большой, тёмного дерева. Олег выбирал – как и всё остальное в этой квартире. На верхней полке, за коробками с обувью, лежал старый чемодан. Ещё мамин, с металлическими застёжками, потёртый по углам. Я не открывала его много лет – с тех пор, как мама умерла. Не могла. Было больно.
Сейчас я достала его, поставила на пол, открыла. Внутри пахло пылью и чем-то знакомым – мамиными духами, наверное. Хотя откуда? Столько лет прошло.
Я начала складывать вещи. Не все. Только самое нужное. Три платья – те, которые я сама выбрала, а не Олег. Их было мало, таких платьев. Бельё. Тёплый свитер – вязаный, синий, ещё от мамы. Документы. Паспорт, СНИЛС, полис. Руки не дрожали.
Это было странно – я думала, что буду бояться. Что сердце будет колотиться, что ноги подкосятся, что я передумаю на полпути. Но страха не было. Была только какая-то пустая ясность, как будто я наконец-то проснулась после очень долгого сна. Как будто всё вокруг стало чётким и понятным – впервые за много лет.
Деньги. Мне нужны деньги.
У меня не было своих. Олег платил за всё сам, а мне выдавал «на хозяйство» – ровно столько, чтобы хватило на продукты и бытовую химию. Я не работала с девяносто шестого года. Двадцать восемь лет без трудовой книжки, без пенсионных отчислений, без собственного счёта. Он называл это «нормальной семьёй». Жена дома, муж добытчик.
Но у него были деньги. И я знала, где.
Кабинет. Дверь с кодовым замком – четыре цифры. Олег никогда не говорил мне код. Это была его территория, его крепость. «Тебе там делать нечего», – говорил он каждый раз, когда я спрашивала, что он там делает по вечерам. Я и не заходила. Но четыре года назад я видела, как он набирает код. Случайно заглянула в щель, когда несла ему чай. Он не заметил. Был занят – разговаривал по телефону, нервничал. А я стояла за дверью и смотрела на его пальцы.
Один. Девять. Шесть. Три.
Год его рождения. Я запомнила. Сама не знаю, зачем. Может, какая-то часть меня уже тогда понимала, что когда-нибудь это пригодится. Он думал, что я тупая. Что я ничего не замечаю, ничего не запоминаю. Что я просто кухарка, которая варит борщ и гладит рубашки.
Я подошла к двери и набрала код. Замок щёлкнул.
Кабинет был маленький, метров восемь. Стол у окна, заваленный бумагами. Компьютер – большой монитор, чёрная клавиатура. Сейф в стене, за картиной с какими-то охотниками. Но сейф мне был не нужен. Я знала – Олег не любил бумажные деньги. «Прошлый век», – говорил он. Всё на картах, на счетах. Всё электронное.
А к одному счёту у меня был доступ.
Три года назад он заболел. Лежал с температурой сорок, бредил. И попросил – впервые за всю жизнь попросил, а не приказал – оплатить счёт за электричество. Дал телефон, продиктовал пароль от приложения банка. Я оплатила. А пароль не забыла. И приложение осталось на моём стареньком телефоне – том, который Олег считал сломанным и который я прятала в коробке из-под обуви.
Я достала телефон, включила. Батарея на двенадцати процентах, но этого хватит.
Открыла приложение. Вошла по паролю. И замерла.
На счету было два миллиона триста тысяч рублей.
Я моргнула. Проверила ещё раз. Два миллиона триста тысяч. Откуда столько? Олег работал менеджером в логистической компании. Неплохая зарплата, конечно, но не такая же. Не миллионы. За все годы, что мы были вместе, он ни разу не говорил мне про такие суммы. А я и не спрашивала – он не любил, когда я лезла в его дела. «Не твоего ума дело», – говорил он. И я кивала. Соглашалась. Как всегда.
Может, премия? Наследство? Какие-то инвестиции? Он никогда ничего не рассказывал. Но сейчас это было неважно. Важно было другое – деньги были здесь. На счёте. И я могла их взять.
На экране была вкладка «История операций». Я нажала. Переводы за последние месяцы – много, странные. «ИП Даутов», «ООО ЛогиТранс», какие-то коды. Непонятно. Но времени разбираться не было.
Я сделала скриншоты – семь штук, все последние операции. На всякий случай. Если придётся объяснять, откуда деньги – пусть будут доказательства, что они были на его счету.
А потом посмотрела на экран и подумала: это не мои деньги. Я не имею права.
А потом подумала: а что моё? Что за тридцать лет стало моим? Квартира записана на него. Машина – на него. Даже платья, которые я ношу – он выбирал, он покупал. Я – никто. Ноль. Функция по обслуживанию быта.
И я нажала «перевести».
Номер карты. Я ввела номер своей карты – той, на которую Олег переводил деньги «на хозяйство». Сумма – два миллиона триста тысяч. Подтвердить.
На экране появилось: «Перевод выполнен».
Я выдохнула. Телефон показывал 10:07. У меня было пять часов до его возвращения. Нет, меньше – он сказал «к трём». Пять часов минус время на дорогу в аэропорт. Два часа, может, два с половиной.
Куда лететь?
Я села за компьютер Олега. Он не выключал его, только ставил на блокировку. Пароль? Я попробовала тот же – один девять шесть три. Не подошёл. Попробовала дату нашей свадьбы – пятое июля девяносто четвёртого. Подошёл. Он всегда был предсказуем.
На рабочем столе – куча папок, документы, таблицы. Я не стала разбираться. Но взгляд зацепился за папку с названием «РЕЗЕРВ». Открыла. Внутри – файлы с непонятными именами, цифры и буквы. Я не понимала, что это. Но что-то подсказало – это может быть важно. Вставила флешку, которую нашла тут же, на столе, скопировала всю папку. Пусть будет. На всякий случай.
Открыла браузер, набрала «авиабилеты Москва». Куда угодно. Куда угодно подальше.
Глаза скользнули по списку городов, и вдруг я увидела – Калининград. И вспомнила.
Рая.
Раиса Петровна Комарова. Моя соседка по комнате в педучилище. Мы не виделись с девяносто второго – тридцать два года назад, когда мне было двадцать два. Но я помнила – она собиралась вернуться в Калининград, к родителям. И помнила её фамилию.
Я открыла «Одноклассники». Набрала: Раиса Комарова, Калининград. Три результата. Я просмотрела фотографии. Третья – она. Постарела, конечно – мы все постарели – но это была Рая. Те же густые брови, нависающие над глазами. На фотографии она улыбалась, стояла на фоне какого-то готического здания. В профиле был указан город – Калининград. И место работы – «адвокатская контора Правозащита-К».
Адвокат. Рая стала адвокатом.
Я купила билет. Рейс в 13:00, прибытие в 14:00 по местному – там же на час меньше. Шесть тысяч рублей. Деньги уже были на моей карте.
Оставалось одно.
***
Я вернулась на кухню. Взяла бумагу и ручку. Села за стол.
«Олег», – написала я. А потом зачеркнула. Не хотела писать его имя.
«Тридцать лет», – написала снова. – «Тридцать лет я терпела. Ни одного доброго слова. Ни одного "спасибо". Я была прислугой, а не женой. Теперь хватит. Подавай на развод, если хочешь. Мне всё равно. Утку готовь сам».
Я перечитала. Коротко. Может, слишком коротко. Но что ещё писать? Объяснять, почему ухожу? Он не поймёт. Он никогда не понимал.
Я сложила записку и положила на холодную мокрую тушку. Пусть это будет последнее, что он увидит.
Я посмотрела на часы – 10:42. Пора.
В прихожей я остановилась. Обернулась на квартиру. Всё было на своих местах – диван, который Олег выбирал. Картина, которую Олег вешал. Занавески, которые Олег покупал. Здесь не было ничего моего. Ни одной вещи, которую я выбрала сама.
Я открыла дверь и вышла.
***
Аэропорт гудел. Люди с чемоданами, дети, объявления по громкой связи. Я стояла в очереди на регистрацию и чувствовала, как колотится сердце. Каждую секунду мне казалось – сейчас кто-то тронет меня за плечо. Сейчас я услышу его голос. «Куда собралась?»
Но никто не трогал. Очередь двигалась. Девушка на стойке улыбнулась мне, взяла паспорт, выдала посадочный талон. Я прошла досмотр. Купила воду и булочку. Села у гейта.
13:00. Объявили посадку.
Я шла по телетрапу и думала – вот сейчас. Вот сейчас что-то остановит меня. Полицейский. Звонок. Что-то. Так не бывает, чтобы просто взять и улететь. Столько лет в клетке – и вдруг раз, и на свободе.
Но ничего не произошло.
Самолёт вырулил на полосу. Разогнался. Оторвался от земли.
Я смотрела в окно, как Москва уменьшается внизу – дома, дороги, машины, люди. Всё становилось меньше и меньше, пока не превратилось в игрушечный макет. Потом облака закрыли город, и всё исчезло.
Где-то там, в одной из этих точек, сейчас Олег на работе. Или едет по делам. Или сидит в кафе и не знает, что всё изменилось. Скоро он вернётся домой. Откроет дверь. Увидит пустую прихожую, тёмную квартиру. Пойдёт на кухню проверить утку. И найдёт мою записку.
Что он почувствует? Злость? Страх? Облегчение? Я не знала. Так и не научилась понимать этого человека. А может, и не пыталась. Может, было проще не понимать – просто делать то, что он говорит, и не думать.
Но теперь я думала. Думала о себе. О том, чего я хочу. Куда я хочу идти. Кем я хочу быть.
Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Впервые за тридцать лет я летела куда-то сама. Не «мы с Олегом в Турцию», не «Олег решил отдохнуть в Сочи». Я сама купила билет. Я сама села в самолёт. Я сама решила.
Это было страшно. И прекрасно. И страшно прекрасно.
Стюардесса принесла сок. Я взяла стакан и улыбнулась. Кажется, впервые за много лет.
***
Калининград встретил меня мелким дождём.
Я вышла из здания аэропорта и остановилась. Воздух пах влагой и чем-то хвойным – рядом, наверное, был лес. Часы показывали 14:05 по местному. В Москве – 15:05. Олег вот-вот должен был вернуться домой.
Мне нужно было снять деньги. Много денег – на жильё, на еду, на первое время. Карта Олега – нет, уже моя карта, на которую я перевела его деньги – наверняка скоро будет заблокирована, когда он обнаружит перевод. Но пока – пока всё должно работать. Он ещё не вернулся домой. Ещё не знает.
Я подошла к банкомату в здании аэропорта. Вставила карту. Набрала пин-код. Экран мигнул. Загрузка. И появилась надпись: «Карта заблокирована. Обратитесь в банк».
Вот и всё.
Я стояла и смотрела на эти слова. Чёрные буквы на сером фоне. «Карта заблокирована». Три слова, которые меняли всё.
Он обнаружил. Быстрее, чем я думала. Наверное, пришёл домой раньше трёх. Увидел записку. Понял, что меня нет. Позвонил в банк.
Или... или ему пришло уведомление о переводе. Такая сумма – два миллиона триста тысяч – наверняка банк предупреждает. И он сразу заблокировал всё. Ещё до того, как я приземлилась.
Я вытащила карту из банкомата. Руки всё ещё не дрожали – это было странно. Я должна была паниковать. Плакать. Кричать. Но я стояла спокойно, как будто всё это происходило не со мной.
Два миллиона триста тысяч рублей – и я не могу их снять. У меня есть только то, что в кошельке. Три тысячи с мелочью. И билет на самолёт, который уже использован.
Хватит на хостел. На пару дней. Может, на три, если экономить. А потом?
Нет. Не сейчас. Потом подумаю. Сначала – найти Раю.
Я достала телефон. Старенький, но интернет работал – я подключила его к вай-фаю в аэропорту ещё в Москве. Нашла профиль Раисы в Одноклассниках. Место работы – «Правозащита-К». Набрала в поиске адрес.
Улица Грекова, дом четырнадцать, офис восемь. Я вызвала такси – на это трёх тысяч хватит. Назвала адрес. Водитель кивнул, машина тронулась.
Калининград за окном был совсем не похож на Москву. Ниже, зеленее, как-то мягче. Дома с красными крышами, узкие улицы, брусчатка. Я смотрела и не могла поверить, что ещё утром была там.
– Приехали, – сказал водитель.
Я расплатилась. Вышла.
Дом четырнадцать был обычным – четырёхэтажный, с магазинами на первом этаже. Я нашла вывеску «Правозащита-К» и толкнула дверь.
Внутри было тихо. Коридор, несколько дверей. Я нашла офис восемь, постучала.
– Войдите!
Я вошла.
За столом сидела женщина. Густые брови, нависающие над глазами – это бросалось в глаза первым. Она подняла голову и посмотрела на меня. Я заметила, как она слегка прищурилась, как будто пыталась что-то вспомнить.
– Здравствуйте, – сказала я. – Я ищу Раису Комарову.
– Это я, – сказала она. – Чем могу помочь?
Голос был другой – ниже, хриплее, чем я помнила. Но манера – та же. Прямая, без лишних слов. Рая всегда была такой.
– Ты меня не узнаёшь, – сказала я. – Это я. Зина. Зинаида Кравцова. Мы жили вместе в педучилище.
Рая медленно встала из-за стола. Обошла его. Подошла ко мне близко. И я увидела – да, это она. Постарела, но глаза те же. Внимательные, острые.
– Зина? – переспросила она тихо. – Это правда ты?
– Правда.
Она обняла меня. Крепко, по-настоящему. Не так, как обнимают знакомых – для вежливости, на секунду. А так, как обнимают близких людей. Людей, которых не видели много лет и по которым скучали.
Я почувствовала, как что-то в груди сжалось. Когда меня последний раз обнимали? Мама – но она умерла пятнадцать лет назад. Подруги – но у меня не было подруг, Олег не одобрял. Он сам – но Олег не обнимал. Никогда. Даже в первые годы, когда всё ещё казалось нормальным. Он говорил, что не любит «телячьи нежности». Что мужчина должен быть мужчиной.
И вот теперь меня обнимала женщина, которую я не видела тридцать два года. И это было – как вернуться домой. Как найти что-то, что давно потеряла.
– Больше трёх десятилетий, – сказала Рая, отстраняясь. На глазах у неё блестели слёзы – или мне показалось? – Я думала, мы никогда не увидимся. Думала, ты забыла. Как ты меня нашла?
– Одноклассники, – сказала я. – И вот.
– Вот. – Она покачала головой. – Садись. Чай? Кофе?
– Чай.
Она включила чайник, достала чашки. Я смотрела, как она двигается – уверенно, чуть покачиваясь при ходьбе. Левая нога – я вспомнила, она говорила об этом когда-то, давно, в той жизни – на сантиметр короче правой. Это было незаметно, если не знать.
– Рассказывай, – сказала Рая, ставя передо мной чашку. – Что случилось? И не говори «ничего». Тридцать два года – и вдруг ты появляешься в моём офисе в Калининграде. Что-то случилось.
Я помолчала. За окном совсем стемнело.
– Я ушла от мужа, – сказала я. – Сегодня утром. Улетела сюда. Карту заблокировали. Денег почти нет. Мне некуда идти.
Рая молчала. Смотрела на меня. Потом сказала:
– Сколько лет в браке?
– Тридцать.
– Бил?
– Нет. Никогда не бил. – Я помолчала. Как объяснить? Как рассказать о том, чего сама толком не понимала? – Просто... он кричал. Каждый день. Каждое утро. За всё. За то, что суп недосолен. За то, что рубашка не так выглажена. За то, что я «опять» забыла купить его любимые сигареты. Целая жизнь криков.
Рая кивала, не перебивая.
– Я была никем, – продолжила я. – Понимаешь? Я была мебелью. Функцией. Он выбирал, что мне носить – «в этом платье ты выглядишь прилично». Он решал, куда ехать – «в этом году едем в Сочи, и не спорь». Он давал мне деньги «на хозяйство» – ровно столько, сколько он считал нужным, копейка в копейку. И я отчитывалась за каждый рубль. Каждый!
Голос сорвался. Я замолчала, перевела дыхание.
– Я не работала с девяносто шестого года. Он сказал – незачем. Сказал – жена должна быть дома. И я согласилась. Как всегда. – Я помолчала. – Двадцать восемь лет без трудовой книжки. Без пенсионных отчислений. У меня ничего нет, Рая. Вообще ничего. Только я сама.
Рая кивнула.
– Он будет тебя искать?
– Не знаю. Наверное. Я перевела деньги с его счёта – много. Два миллиона триста тысяч.
Рая присвистнула.
– Прилично. Откуда у него такие суммы?
– Не знаю. Он работает менеджером в логистической компании. Но зарплата – точно не такая.
– Это интересно. – Рая постучала пальцами по столу. – Слушай, Зина. Ты можешь пожить у меня. Квартира небольшая, но места хватит. Отдохнёшь, придёшь в себя. А потом разберёмся с твоей ситуацией.
У неё. Я не ожидала. Тридцать два года – и она вот так просто приглашает меня к себе.
– Рая, я не хочу обременять...
– Перестань. – Она подняла руку. – Ты бы сделала для меня то же самое. Я знаю.
Я посмотрела на неё и поняла – да. Сделала бы.
– Спасибо, – сказала я тихо.
– Потом поблагодаришь. – Рая встала. – Мой племянник Тимур скоро заедет. Он у меня компьютерщик, разбирается во всяких финансовых штуках. Может, поможет понять, что у твоего мужа за деньги такие. И что с твоей картой делать.
Я вспомнила про флешку. Про скриншоты. Про папку «РЕЗЕРВ», которую скопировала не думая.
– У меня есть кое-что, – сказала я. – Я скопировала файлы с компьютера мужа. И сделала скриншоты его банковских операций. Не знаю, что там, но...
Рая посмотрела на меня с интересом.
– Ты молодец. Покажешь Тимуру. Он разберётся.
***
Квартира Раисы была маленькая, но уютная. Две комнаты, кухня, балкон с видом на какой-то парк. Мебель старая, но добротная – книжные полки вдоль стен, диван с вязаным пледом, фикус в углу. На стенах – фотографии: молодая Рая с какими-то людьми, старики – наверное, родители, кот – рыжий, толстый.
Я сидела на диване и пила уже третью чашку чая. За окном темнело – декабрь, в пять уже ночь. Фонари зажглись, и их свет падал на заснеженный парк внизу. Красиво. Непривычно. В Москве я почти не смотрела в окно – некогда было.
Рая рассказывала о своей жизни – коротко, без подробностей, как будто не хотела хвастаться. Замуж не вышла – «не сложилось, да и не очень-то хотелось». Детей нет – «не успела, а потом уже и незачем». Работала следователем двадцать лет, потом ушла в адвокатуру – «надоело сажать, захотелось защищать». Племянник Тимур – сын её младшей сестры – часто помогает по работе, разбирается в компьютерах.
– А ты? – спросила она наконец. – Тридцать лет – и что? Дети?
– Нет, – сказала я. – Он не хотел.
– А ты?
Я задумалась. А я – хотела ли? Когда-то – наверное, да. В первые годы. Думала: вот родится ребёнок, и всё изменится. Олег станет мягче, добрее. Будем семьёй – настоящей семьёй.
Но Олег сказал – рано. Потом сказал – некогда. Потом сказал – поздно. И я каждый раз соглашалась. Не спорила. Не настаивала.
– Не знаю, – сказала я честно. – Наверное, хотела. Когда-то. Но он решил, что не надо. И я согласилась.
– Ты много соглашалась.
– Да. Слишком много. – Я поставила чашку на стол. – Знаешь, Рая, я не помню, когда последний раз сама принимала решение. Любое. Что приготовить на ужин – и то он решал. «Сделай котлеты». «Сегодня хочу борщ». Я была как... как робот. Нажми кнопку – выполню.
Рая молчала. Смотрела на меня. Не с жалостью – с пониманием. Это было важно. Я не хотела жалости.
– Сегодня утром, – продолжила я, – он орал как обычно. Что гости в семь, что холодильник пустой, что я опять всё испортила. Но я вдруг поняла – всё. Хватит. Как будто что-то щёлкнуло внутри.
– И ты ушла.
– И я ушла. – Я усмехнулась. – С его деньгами. С его файлами. С запиской на утке.
Рая тоже усмехнулась.
– Записка на утке – это красиво. Символично даже.
В дверь позвонили.
– Тимур, – сказала Рая и пошла открывать.
Тимур оказался высоким и худым, лет двадцати семи. Острые скулы, тёмные глаза, короткая стрижка. Двигался быстро, резко – как человек, который привык всё делать на бегу. Он кивнул мне, сел за стол, раскрыл ноутбук.
– Тётя сказала, у вас есть файлы и скриншоты, – сказал он без предисловий. Голос был молодой, но серьёзный. – Можно посмотреть?
Я отдала ему телефон и флешку. Он подключил всё к ноутбуку, надел наушники и замолчал, уставившись в экран. Пальцы летали по клавиатуре.
Прошло полчаса. Час. Тимур молчал, щёлкал клавишами. Иногда хмурился, иногда что-то бормотал себе под нос. Рая заваривала новый чай. Я смотрела в окно на тёмный парк.
За окном падал снег. Крупные хлопья кружились в свете фонарей, ложились на ветки деревьев. Новогодняя ночь. Где-то люди собираются за праздничным столом, открывают шампанское, загадывают желания. А я сижу в чужой квартире в чужом городе, и мой муж, возможно, уже вызвал полицию.
Или не полицию.
– Интересно, – сказал наконец Тимур. Голос был напряжённый, совсем другой, чем в начале. – Очень интересно.
– Что там? – Рая подалась вперёд.
– Эти операции на скриншотах – переводы на фирмы-однодневки. – Тимур повернул ноутбук так, чтобы мы видели экран. – «ИП Даутов» – зарегистрирована полгода назад, нулевая отчётность, учредитель – какой-то левый человек из Дагестана. «ООО ЛогиТранс» – то же самое. Все эти конторы – пустышки. Деньги уходят туда и исчезают.
– Отмывание денег? – спросила Рая.
– Похоже. Но это ещё не всё. – Тимур открыл другое окно. – Смотрите. Файлы с флешки. Папка «РЕЗЕРВ». Там переписка, документы, схемы какие-то. Я ещё не всё разобрал, но вот это...
На экране была таблица. Даты, суммы, адреса. Строки и столбцы, заполненные цифрами и аббревиатурами. И в одной из строк – выделено жёлтым – «ТЦ Галактика, Москва, 01.01.2025, 12:00».
– Что это? – спросила я. Голос прозвучал хрипло.
Тимур посмотрел на меня. Лицо у него было бледное, напряжённое.
– Я не уверен на сто процентов, – сказал он медленно. – Но это очень похоже на план. План чего-то очень плохого.
– Какого плохого?
Он помолчал. Потом сказал – тихо, как будто боялся произнести это вслух:
– Нападение. Это похоже на план нападения.
Комната качнулась. Или это я качнулась – не знаю. Я схватилась за подлокотник дивана, чтобы не упасть.
– Что?
– Смотрите сами. – Тимур показывал на экран. – Даты, адреса, суммы. «Матобеспечение» – это материально-техническое обеспечение, так в документах пишут. «Д-14» – я пробил этот код. Позывной человека из федерального розыска. Дамир Исмаилов. Статья – финансирование особо тяжких преступлений.
Рая выругалась – тихо, сквозь зубы.
– Ты уверен? – спросила она.
– Нет. Я не следователь и не эксперт. Но это очень, очень похоже на то, что я говорю. – Тимур посмотрел на меня. – Ваш муж – он точно простой менеджер по логистике?
Я не могла говорить. В голове было пусто. Два миллиона триста тысяч рублей. Деньги, которые я украла. Деньги, которые должны были пойти на... на это.
– Боже, – прошептала я.
Телефон Раи зазвонил. Резко, громко – в тишине квартиры этот звук прозвучал как выстрел. Рая посмотрела на экран.
– Номер не определён.
Она сняла трубку.
– Алло?
Я видела, как меняется её лицо. Как напрягаются скулы. Как белеют пальцы, сжимающие телефон. Как она стискивает зубы, слушая то, что говорят на другом конце.
– Кто это? – спросила она.
Голос в трубке что-то говорил – я слышала только интонацию. Низкий мужской голос. Угроза в каждом слове.
Рая отняла телефон от уха. Медленно, как во сне.
– Зина, – сказала она. Голос дрогнул – впервые за весь вечер. – Он знает, что ты здесь. Знает мой адрес. Он сказал, что у тебя есть что-то, принадлежащее серьёзным людям. И что если ты не вернёшь это до утра – они придут сами.
Холод прошёл по позвоночнику. Ледяной, парализующий.
– Откуда они знают? – прошептала я.
– Наверное, Олег рассказал. Или отследили твой билет, – сказала Рая. – Неважно. Важно, что они знают.
– Олег?
– Нет. Голос молодой. С акцентом. Кавказским, кажется.
Тимур быстро набирал что-то на ноутбуке. Пальцы летали по клавишам.
– Тётя Рая, – сказал он, – я нашёл связь. Её муж, – он кивнул на меня, – переводил деньги человеку по имени Дамир. Тому самому, из розыска. Регулярно, на протяжении нескольких месяцев. Крупные суммы. Он – посредник. Отмывает деньги для преступной группировки.
– И нападение – когда? – прошептала я.
– Первого января. Завтра. В полдень. – Тимур посмотрел на часы на экране ноутбука. – Меньше тринадцати часов осталось.
Мы смотрели друг на друга. За окном кружился снег. Где-то вдалеке взорвалась петарда – кто-то начал праздновать раньше времени.
Новогодняя ночь. Ночь чудес и подарков. А где-то в Москве люди готовились причинить вред сотням невинных.
– Нужно звонить в полицию, – сказала я.
– Нет, – сказала Рая. Голос был твёрдый, решительный – голос следователя, который много лет работал с такими делами. – Не в полицию. Слишком долго, слишком много бюрократии. У меня есть контакт в ФСБ. Бывший клиент, теперь полковник. Я ему доверяю. Он сможет действовать быстро.
Она взяла телефон и начала набирать номер.
И в этот момент в дверь позвонили.
Мы замерли. Тимур захлопнул ноутбук. Рая положила телефон. Я перестала дышать.
Звонок повторился. Длинный, настойчивый.
Кто-то стоял за дверью. И я знала – это не соседи пришли поздравить с Новым годом.
Вторая часть на доп.редактуре для платформы дзен, скоро опубликую.