Хрустальный, отточенный до блеска голос прозвучал так же внезапно и резко, как удар стеклом по шелку. Он разрезал тяжелую, пропитанную лекарствами тишину спальни. — Я была с твоим мужем, пока ты лежала здесь, вся в трубках и бледная, как полотно, — произнесла Вероника, и в уголках ее губ заплясали маленькие, самодовольные чертики. Ее пальцы с безупречным маникюром небрежно поправили и без того идеальную волну каштановых волос. Она говорила спокойно, даже лениво, будто комментировала сюжет из светской хроники, а не перемалывала в порошок двадцать лет жизни. Елена медленно, с невыразимым трудом, повернула на подушке голову. Тело было тяжелым и чужим, неподъемным, будто набитым влажным песком. Затхлый, приторный воздух, состоящий из испарений лекарств, пота и страха, внезапно проиграл. Его вытеснил резкий, наглый, доминирующий аромат духов Вероники — «Ярость Калифорнии». Этот запах казался уже вплетенным в узор штор, въевшимся в обивку мебели, в самую душу этого дома, безжалостно вытесняя все родное, все ее. — А теперь я забираю и его, и все это, — Вероника обвела комнату властным, оценивающим взглядом хищницы, осматривающей новую территорию. Ее взгляд надолго зацепился за старинный туалетный столик из карельской березы — единственную семейную реликвию Елены, перешедшую к ней от бабушки. Улыбка на ее губах стала острой и тонкой, словно лезвие скальпеля, готовое вскрыть гнойник. — Артем уже все подписал.
Продолжение ниже 👇