Валерий стоял посреди новой квартиры и смотрел, как сын носится между коробками, будто это не переезд, а настоящий аттракцион.
— Пап, здесь так много места.
— Нравится?
— Очень. Наверное, маме тоже нравится. Она же видит нашу новую квартиру?
— Конечно, видит.
Валера притянул Ромку к себе и крепко прижал, задержав ладонь на его спине. Прошло уже два года со дня, когда Лены не стало. Ромке тогда было всего три, но, как ни странно, мальчик маму не забывал. Может, потому что у Валерия на столе всегда стояла их общая фотография, и Рома часто рассматривал её, словно проверял, на месте ли его воспоминания.
Иногда он спрашивал прямо, без подготовки, как умеют только дети.
— Пап, а мама любила читать?
И Валера отвечал так же просто.
— Очень любила. И я думаю, ей бы понравилось, если бы ты научился читать до школы.
Ромка тяжело вздыхал, брал книжку и начинал тыкать пальцем в буквы, старательно, сердито, но честно. И так было почти во всём. Лена, будто невидимая, оставалась рядом, подсказывала, направляла, держала Валеру за плечо даже тогда, когда её уже не было.
Рома снова подбежал, запыхавшийся, с растрёпанной чёлкой и важным видом.
— Пап, пап. А бабушка приедет?
— Конечно приедет. Мы с тобой сегодня всё расставим, подготовим ей комнату, а завтра поедем встречать её на вокзал.
— Ух ты. Туда, где поезда?
— Туда.
— Лучше бы я с бабушкой ехал на машине. На поезде не так интересно.
Валера рассмеялся, хотя внутри кольнуло: ему всегда становилось легче, когда Ромка говорил вот так, по-детски уверенно, будто жизнь обязана быть простой.
— А кто бы мне тогда помогал тут всё в порядок приводить?
Рома задумался, нахмурился, как взрослый, который решает серьёзный вопрос.
— Ну ладно. Тогда я потом на поезде прокачусь.
Валерий кивнул, будто подписал договор.
— Конечно прокатишься. На поезде катается каждый человек. Это обязательно. Ну что, берёмся за порядок?
Ромка важно кивнул и тут же вцепился в самую большую коробку. Он потянул её на себя изо всех сил, но коробка будто вросла в пол. Рома дёрнул ещё раз, потерял равновесие и со звонким хлопком плюхнулся на пятую точку. Валера замер, ожидая слёз, но сын секунду смотрел на него, а потом расхохотался так, что сам закашлялся.
Два часа они разбирали то, что было им под силу. Рома таскал лёгкие вещи, пытался командовать, путался в пакетах и гордился каждой мелочью, которую удавалось «поставить на место». Потом он перекусил наспех, прямо на краю кухонного стола, и усталость накрыла его мгновенно. Мальчик улёгся на половинку дивана, который ещё даже не был собран, и заснул так крепко, будто его выключили кнопкой.
Валера укрыл сына пледом и продолжил разбирать коробки, стараясь не шуметь. В тишине шуршание скотча казалось громким, а каждый шаг отдавался в голове. В такие моменты он особенно остро чувствовал, что тишина в доме теперь другая. Раньше она была живой, домашней, наполненной Леной. Теперь она была ровной и осторожной, будто даже стены боялись сказать лишнее.
На следующий день дверь открылась, и квартира сразу стала звучать иначе.
— Бабушка, бабушка, смотри. Вот тут будет твоя комната.
Нелли Григорьевна улыбалась, оглядываясь и прикидывая всё по-своему.
— Квартира хорошая. Надеюсь, мы здесь и останемся.
Валера вздохнул.
— Я тоже надеюсь, мам. По крайней мере, мне так обещали.
Валерий был военным. Его перевели в этот город с повышением, и, зная его ситуацию, начальство клятвенно уверило: теперь никаких бесконечных переездов, здесь он будет служить до конца. А конец службы у военных, как известно, наступает раньше, чем у многих. До пенсии оставалось не так уж и много.
Когда-то с ним ездила Лена. Потом она заболела и переехала к Нелли Григорьевне, пока Валера мотался по командировкам. Все ждали, что Лена поправится. Все цеплялись за врачей, за лекарства, за надежду, за слова «будет лучше». А получилось иначе. Вместо выздоровления Лена вдруг ушла, тихо, страшно буднично, как будто её жизнь оборвали посреди строки.
Валера никогда не забудет тот день. Он летел из очередной командировки, почти не чувствуя дороги. Он знал, как устала мама. Он знал, как его ждёт сын. Он и сам мечтал подкинуть Ромку, прижать его к груди, а потом обнять жену так, чтобы стало ясно: он дома, он рядом, он никуда не уйдёт.
Лена ждала его. Но даже встать уже не могла.
Он сел рядом, осторожно взял её ладонь.
— Любимая, как ты? Я так соскучился.
Она улыбнулась своей неповторимой улыбкой, той самой, от которой у Валеры всегда внутри становилось теплее.
— Я тоже очень соскучилась. Так сильно, что думала, не дождусь. Дождалась.
Она вздохнула, ещё раз улыбнулась и закрыла глаза.
Валера сидел рядом какое-то время, уверенный, что она просто уснула. Он даже порадовался на секунду: значит, хоть чуть-чуть легче, значит, отдыхает. Но через минуту его накрыло тем самым холодом, который не объясняется словами. Он осторожно позвал её.
— Лена. Леночка.
Он потряс её руку, а рука безвольно соскользнула вниз, как чужая.
— Лена!
Он кричал, и сам не слышал, насколько громко. Он не помнил, как мать оттаскивала его от кровати, но навсегда запомнил её дрожащий шёпот:
— Тише. Тише. Ромку перепугаешь.
Так они и остались одни.
Через неделю после похорон Нелли Григорьевна посадила Валеру напротив, посмотрела прямо, как умеют только матери, когда не просят, а приказывают заботой.
— Тебе нужно уехать в командировку. Здесь тебе сейчас слишком тяжело. Не переживай. Мы с Ромочкой справимся. Он уже взрослый мальчик, многое умеет, да и в садик пошёл. У меня тоже будет время.
Валера послушался. И попросился туда, где было горячо и опасно, потому что там, среди чужой боли и постоянного риска, его собственная боль хотя бы не казалась такой одинокой. Его не было год. Он вернулся с наградами, с хорошей выплатой и с одной мыслью, которая созрела окончательно: хватит мотаться по свету. Нужен дом. Нужна точка. Нужно место, где Ромка будет приходить в себя, где пойдёт в школу, где у него появится будущее, не пропитанное памятью на каждом углу.
В их прежнем городе Лена была повсюду. В подъезде, в магазине, в поликлинике, в парке, даже в воздухе. А Валера больше не мог дышать так.
Теперь они были здесь. И Валерию казалось, что он всё сделал правильно.
Но стоило Нелли Григорьевне засучить рукава, как выяснилось: «правильно» и «уютно» — вещи разные. Мама принялась наводить свои порядки, уверенно, без суеты, с таким видом, будто всю жизнь ждала момента поставить всё по местам. К вечеру квартира преобразилась. Появилось ощущение тепла, будто стены перестали быть голыми. В комнате стало уютно так, как не получилось у двух мужчин за весь день.
Валера ходил и удивлялся, не скрывая растерянности.
— Мам, я не понимаю. Мы же всё расставили. Почему у нас не было так уютно?
Нелли Григорьевна рассмеялась.
— Всё просто, сынок. Потому что вы мужчины.
Она огляделась, словно искала недостающую деталь.
— А где мой самый главный помощник?
Ромку нашли не сразу. Нелли Григорьевна уже устала, но встрепенулась, когда Валера позвал её в спальню.
— Иди сюда. Полюбуйся.
Ромка снова уснул, как говорится, прямо на поле боя. Только «поле боя» оказалось огромной дорожной сумкой, куда были сложены одеяла и подушки. Мальчик умудрился залезть туда наполовину и отключиться.
Нелли Григорьевна облегчённо выдохнула.
— Переложи его на кровать. А я пока ужин приготовлю.
Валера, не задумываясь, схватил сумку за ручки и собирался перекинуть её на кровать целиком. Нелли Григорьевна покрутила пальцем у виска так выразительно, что Валера сразу понял, какой он «молодец». Он осторожно открыл сумку, аккуратно достал Ромку и уложил на кровать, как стеклянную вазу.
Через три дня Роме нужно было идти в садик. Валере — выходить в часть. Нелли Григорьевна решила «изучить город», как она говорила, и это звучало так, будто город обязан ей понравиться.
Утром Валера поправил Роме куртку и спросил:
— Ну что, Ром, готов?
— Готов, пап.
Они шли по улице, и Валера не мог не радоваться: садик был всего в пятнадцати минутах от дома. Это казалось мелочью, но в жизни военного мелочи часто становились спасением.
— Надеюсь, Роман, ты меня не подведёшь. Будешь послушным и девочек обижать не станешь.
Рома обиженно посмотрел на него, будто Валера только что совершил несправедливость века.
— Пап, когда это я девочек обижал?
Валера прикусил язык, понял, что сказал лишнее, и попытался сгладить.
— Ладно, не дуйся. Я обязан сказать тебе эти взрослые «положенные слова».
Рома пожал плечами с видом философа.
— Странные вы, взрослые. Говорите не то, что нужно. И при этом делаете вид, что так и надо.
Валера решил не углубляться. Иногда Ромкины вопросы и рассуждения ставили его в такой тупик, что он чувствовал себя не отцом, а первокурсником на экзамене.
У ворот садика Валера остановился и наклонился к сыну.
— Вот мы и пришли. Знакомься. Это твой воспитатель, Анна Романовна.
Рома протянул руку уверенно, по-взрослому, как его учила Лена когда-то.
— Роман Валерьевич Поляков.
Анна Романовна улыбнулась.
— Очень приятно, Рома. Проходи. Я познакомлю тебя с ребятами. А папу мы отпустим.
Рома кивнул, на секунду прижался к отцу, и только по этому короткому движению Валерий понял, как сильно мальчик переживает. Он держался, старался быть смелым, но внутри у него всё дрожало.
День пролетел быстро. Под конец смены позвонила Нелли Григорьевна.
— Валер, заедь, пожалуйста, в магазин. Я в смс написала, что купить.
— Хорошо, мам. А Ромка?
— За Ромкой я сама схожу.
Валера ходил между полками и выбирал по названиям порошки, средства для посуды, цветочные горшки, какие-то кухонные мелочи. Он грустно думал о том, что ещё несколько лет назад вообще не знал, какой порошок лучше для стиральной машинки, и почему губки удобнее брать средние. Большие в руке неудобны, маленькие — слишком быстро «умирают».
Они с Леной учились всему сами. Лена была детдомовская, и тоже не имела за спиной того домашнего опыта, который у многих появляется будто автоматически. Мама Валеры тогда жила отдельно, советовать было особо некому. Разве что интернет.
Лена училась с таким упрямым рвением, будто доказывала кому-то, что имеет право на нормальную жизнь. И уже через полгода она была удивительной хозяйкой. Даже Нелли Григорьевна, приезжая к ним, всегда говорила одно и то же, восхищённо и немного по-маминому ворчливо:
— Леночка, у тебя квартира как хирургический кабинет. Как ты умудряешься держать всё в такой кристальной чистоте, работать и ещё готовить столько блюд?
Лена улыбалась счастливо и иногда вспоминала воспитательницу из детдома, её жестокие слова, которые будто вбили в голову всем девчонкам: что дорог всего две, и чуда не бывает.
Лена всегда спорила с этим, даже когда говорила тихо. Она верила, что чудеса существуют. Она называла чудом Валеру. Называла чудом Нелли Григорьевну, которая приняла её как родную. А самым главным чудом, конечно, был маленький Ромка.
Валера не раз спрашивал Лену, почему она не хочет найти своих родителей, хотя бы попытаться. Лена всегда отрицательно качала головой.
— Пусть я лучше буду думать, что с ними что-то случилось. А если они живы и просто отказались от меня, потому что я им была не нужна… Я не знаю, как буду с этим жить.
Валера въехал во двор как раз в тот момент, когда туда же заворачивали бабушка с Ромкой. Рома оживлённо что-то рассказывал, размахивал руками, а Нелли Григорьевна улыбалась и кивала.
— О, Ромка, как хорошо, что мы встретились.
Валера подхватил сына на руки.
— Будет кому мне помогать с сумками. А то бабушка мне мега-заказ сделала.
Нелли Григорьевна, улыбаясь, заглянула в багажник.
— Ой, да тут не так уж и много. Любишь ты, Валер, преувеличивать.
Они поднялись домой шумно и весело. Ромка был возбуждён, полный впечатлений. Как только сумки разгрузили, бабушка сразу занялась ужином, а Валера с сыном устроились на кухонном диване.
— Ну, рассказывай. Как прошёл первый день?
Ромка будто только этого и ждал.
— Пап, очень хорошо. Ребята там такие классные. А Анна Романовна добрая и весёлая. Мы играли, потом кушали, потом читали и считали, потом снова кушали. Мы даже гулять ходили. Там Мишка нашёл лягушку. Он хотел её пнуть, а я не дал. Я ему объяснил, что у лягушки могут быть детки, которые ждут её дома.
Он говорил без остановки, почти не дыша. Валера и не пытался его перебить. Он знал: Ромке сначала нужно выплеснуть всё, что накопилось, а потом уже можно задавать вопросы.
— В общем, Мишка оказался неплохим. Мы потом подружились. Теперь мы лучшие друзья.
Рома перевёл дух, резко выпрямился и выпалил главное, как выстрел.
— Пап, самое главное. Я не знал, что в этом садике моя сестра. Можно я приглашу её в гости?
Валера опешил.
— Ром, ты чего? Какая сестра?
Рома даже обиделся, будто его уличили во лжи.
— Пап, самая настоящая. Даже воспитатели между собой говорили, что такого не бывает. И что Катька точно моя сестра.
Он наклонился к отцу, добавил, торопливо оправдываясь:
— Ой, я тебе утром покажу её. Чтобы ты не думал, что я просто так девчонку пригласить хочу. Или дружить с ней.
Валера растерянно посмотрел на мать. Нелли Григорьевна только руками развела. Она тоже слышала это впервые.
Утром Валерий разговаривал с Анной Романовной, уточнял привычные вопросы, а Ромка тем временем убежал в группу. Через минуту он вернулся, ведя за руку девочку.
Валера замолчал на полуслове.
Девочка была копией Ромы. Не «похожа», не «что-то есть», не «напоминает». Она была словно отражение, только в другом платье и с другим бантиком. Единственное очевидное отличие заключалось в том, что это была девочка.
Анна Романовна внимательно посмотрела на Валерия.
— Я так понимаю, вы не в курсе. Неужели это и правда совпадение?
Валера покачал головой, чувствуя, как мысли расползаются.
— Я не знаю. Мы никогда раньше даже не были в этом городе. Может, дальние родственники? Такое же бывает… через какое-нибудь колено.
Он сам слышал, как неубедительно это звучит.
— У жены вообще не было родственников. А со своими мы общаемся. Скажите, а кто родители девочки? Может, мне стоит с ними поговорить. Вдруг я чего-то не знаю.
Анна Романовна ответила спокойно, но в её взгляде тоже читалась настороженность.
— У Кати только мама и бабушка. Сегодня вторник, значит, за ней придёт мама. Она приходит в четыре.
— Спасибо вам большое.
Валера позвонил матери и пересказал всё. Нелли Григорьевна разволновалась так, будто сердце заранее почувствовало беду.
— Что-то неспокойно мне, Валер.
— И мне, мам. Поэтому мне нужно с ней поговорить.
У садика он был уже без пятнадцати четыре. Он ходил туда-сюда, как по тонкому льду. Дети гуляли на участке, родители по одному подходили и забирали своих. Валера пытался смотреть спокойно, но руки были тяжёлыми, как будто налились свинцом.
Он на секунду задумался, когда услышал звонкий крик:
— Мама!
Валера обернулся. Катя бросилась к молодой женщине, обняла её, а та присела и что-то сказала с улыбкой, поправляя дочке шапку.
Валера сделал шаг вперёд на ватных ногах.
Лена.
Эта мысль ударила так, что воздух исчез. А дальше — темнота.
Очнулся он быстро, потому что услышал плач. Ромка рыдал, уткнувшись в него, и Валера понял: сын всегда будет слышаться ему даже сквозь обморок.
— Сынок, успокойся. Это солнцем меня напекло. Всё хорошо. Всё в порядке.
Та самая женщина смотрела на него, потом на Ромку. В её взгляде было столько растерянности, будто ей показали чужую жизнь, в которой она неожиданно увидела себя.
Валера поднялся, дрожащими пальцами достал бумажник, вытащил фотографию Лены и протянул ей.
— Это моя жена. Елена. Она умерла.
Анна Романовна тоже наклонилась к снимку и даже прижала ладонь ко рту. На фото была мать Кати. Не «похожа». Они были одинаковые, до мельчайших черт.
Женщина выдохнула, будто долго держала в себе воздух.
— Меня зовут Настя.
Она посмотрела на Валеру иначе, уже не как на незнакомого мужчину, а как на человека, с которым их связало что-то слишком серьёзное.
— Я думаю, нам нужно поговорить. С моей матерью.
Разговор оказался тяжёлым. Сначала мать Насти всё отрицала, цеплялась за привычное «вам показалось», «совпадения бывают», «не лезьте в прошлое». Но когда узнала, что Лены больше нет, сломалась. Она заплакала и заговорила, будто больше не могла держать это в себе.
Она рассказала, что отец девочек был против детей вообще. Но когда жена забеременела, как будто смирился. А когда узнал про двойню, чуть не сошёл с ума и поставил условие жёстко, без выбора.
— Или в доме один ребёнок, или ни одного.
Она не смогла перечить. Слишком многое в её семье зависело от него. И тогда они сделали то, за что потом расплачивались тишиной, стыдом и ночными мыслями. Одну девочку оставили, а вторую… отдали. Так Лена и оказалась там, где выросла без родителей.
Настя смотрела в пол, говорила глухо:
— Я никогда не искала её. Мне было стыдно. И страшно.
Валера слушал и чувствовал, как внутри поднимается не злость даже, а какое-то глухое, выжженное понимание: прошлое не переписать, но можно хотя бы перестать врать самому себе.
Рома и Катя с того дня стали такими друзьями, что их было не разлить водой. Они везде ходили вместе, держались рядом, спорили, мирились, смеялись, делили игрушки и обиды пополам. Они всем рассказывали, что они брат и сестра, и это почти не требовало доказательств. Это было видно сразу.
Настя всё чаще появлялась у них. Она слушала рассказы про Лену жадно, будто пыталась догнать украденные годы. Она спрашивала, какой Лена была, как смеялась, что любила, как держала чашку, как говорила «не переживай». Валера сначала не мог произносить имя жены без боли, но потом заметил: рядом с Настей боль перестаёт быть глухой стеной и становится памятью, с которой можно жить.
И однажды, совсем незаметно, он понял ещё одну вещь. Он больше не смотрит на Настю как на тень Лены. Он видит Настю. Живую, настоящую, со своими привычками, своими интонациями, своей улыбкой, которая похожа и не похожа одновременно. Отличий в них было достаточно, просто сердце сначала цеплялось за сходство, потому что ему хотелось чуда.
Свадьба у них получилась скромной. На ней были дети и Нелли Григорьевна. Настя не смогла пригласить мать. Валера и не настаивал. Он уже знал цену словам «надо» и «так принято».
И в тот день, когда Рома и Катя носились рядом, смеясь и толкаясь, Валера вдруг поймал себя на тихой мысли: жизнь не вернула Лену, но дала их детям то, чего у Лены не было с самого начала. Семью.
Друзья, очень благодарен за ваши лайки и комментарии ❤️ А также не забудьте подписаться на канал, чтобы мы с вами точно не потерялись)
Читайте сразу также другой интересный рассказ: