Поминальный стол накрыли в тесном зале при сельском доме культуры. Старые шторы пропускали серый мартовский свет, пахло варёным мясом, свечами и чем-то ещё — тревожным, глухим, будто воздух заранее знал, что сегодня здесь будет не только скорбь.
Марина сидела рядом с мужем и машинально крутила в руках салфетку. Сергей молчал, уставившись в тарелку. Он похудел за последние месяцы — слишком много всего навалилось сразу. Болезнь тёти, бесконечные поездки в посёлок, разговоры с врачами, аптеки, сиделка, документы.
Тамары Петровны больше не было.
Женщина прожила долгую жизнь — семьдесят шесть лет. Строгая, аккуратная, с прямой спиной и привычкой всё держать под контролем. Даже умирая, она не отпускала жизнь полностью — до последнего просила, чтобы лекарства лежали строго по списку, а квитанции были сложены в папке.
— Она порядок любила, — тихо сказала соседка Валентина, вытирая глаза платком. — Всё у неё по полочкам.
Марина кивнула. Она знала это слишком хорошо.
За столом сидели родственники — дальние, малознакомые. Кто-то приехал из города, кто-то появился впервые за десять лет. Все говорили правильные слова, вздыхали, вспоминали детство и «какая тётя Тамара была хорошая».
И только одна вела себя иначе.
Ксения.
Племянница Тамары Петровны сидела напротив, скрестив руки на груди. Молодая, ухоженная, в дорогом чёрном пальто, которое она так и не сняла. В её взгляде не было скорби — только раздражение и нетерпение. Она постукивала ногтями по столу, словно ждала, когда наконец закончится ненужный спектакль.
Марина ловила её взгляд уже не в первый раз. Ксения смотрела не на портрет с чёрной лентой — она смотрела в сторону окон, туда, где за посёлком стоял аккуратный дом Тамары Петровны. Дом с зелёной крышей, теплицей и яблонями.
Дом, из-за которого всё и началось.
Когда подняли третий тост, Ксения резко отодвинула стул.
— А можно я скажу? — громко произнесла она, не дожидаясь ответа.
В зале стало тихо. Даже ложки перестали звенеть.
— Я вообще не понимаю, — продолжила она, — почему все делают вид, что ничего не очевидно.
Марина напряглась.
— Я три месяца за ней ухаживала, — голос Ксении дрогнул, но не от слёз — от злости. — Три месяца! Значит, дом мой!
Кто-то ахнул. Женщина у стены перекрестилась. Валентина резко повернула голову.
— Ксения, ты что говоришь… — пробормотала тётка со стороны отца.
— А что? — Ксения повысила голос. — Кто к ней ездил? Я! Кто ночами с ней сидел? Я! А теперь все молчат, будто так и надо — забрать дом и сделать вид, что меня не существует!
Марина почувствовала, как у неё холодеют пальцы.
Она не собиралась сегодня спорить. Не собиралась говорить правду. Не хотела портить поминки. Но внутри всё сжималось от несправедливости.
Потому что всё было не так.
Совсем не так.
Три месяца назад Тамаре Петровне стало резко хуже. Инсульт не убил её сразу, но лишил сил — левая сторона тела почти не слушалась, память путалась, давление скакало.
И именно тогда она позвонила Сергею.
— Сынок… — голос в трубке дрожал. — Я боюсь одна.
Сергей метался между работой и больницей. Марина взяла всё на себя — искала сиделку, договаривалась с врачами, выписывала лекарства, переводила деньги.
Они жили в квартире Марины — двухкомнатной, купленной ещё до брака. Это никогда не было поводом для споров. Сергей не требовал долей, не поднимал тему собственности. Это был их дом — без бумажных претензий.
Каждые выходные они ездили в посёлок.
Ксения действительно приезжала. Иногда. Чаще — на пару часов. Иногда оставалась переночевать и уезжала утром, громко хлопнув дверью.
— У меня своя жизнь вообще-то, — говорила она. — Я не могу тут сидеть постоянно.
Основной уход был на сиделке — женщине с медицинским образованием. И на Валентине, соседке, которая заходила каждый день.
Но на поминках Ксения говорила так, будто именно она тянула всё одна.
— Ты видела её хоть раз ночью? — шипела она Марине уже в коридоре. — Ты знаешь, как она кричала от боли?
Марина смотрела спокойно.
— Видела. Знаю. Я лекарства ей покупала и сиделку оплачивала.
— Деньгами все могут! — взорвалась Ксения. — А жить там — это другое!
Марина хотела сказать, что жить там Ксения не жила. Что у неё были маникюры, поездки, сторис из кафе. Но промолчала.
На поминках не спорят.
Только Ксения этого правила не знала.
— Дом мой, — повторила она уже громче. — Я туда въеду. Хотите вы или нет.
Сергей впервые поднял голову.
— Это не тебе решать, — тихо сказал он.
Ксения усмехнулась.
— А тебе, значит? Ты вообще кто такой? Строишь из себя важного, да заботливого.
В этот момент Марина поняла — впереди будет буря. И кричать в ней будут громко. Но выигрывают, как правило, не те, кто громче.
Сергей не ответил сразу. Он смотрел на Ксению внимательно, будто видел её впервые. В этом взгляде не было злости — только усталость и что-то окончательное.
— Я племянник Тамары Петровны, — спокойно сказал он. — И человек, которого она сама позвала, когда ей стало страшно.
— Да ладно! — Ксения фыркнула. — Позвала, конечно. Ты просто вовремя подсуетился.
— Ксения, — вмешалась Валентина, соседка, — не надо так. Ты знаешь, кто тут действительно каждый день был.
— Вы вообще молчите! — отрезала Ксения. — Вы тут при чём?
Марина почувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое, тягучее. Она всё ещё держалась, но терпение трещало.
— Мы поедем, — тихо сказала она Сергею. — Здесь больше делать нечего.
Они вышли под взгляды родственников — кто сочувствующие, кто настороженные. Уже у машины Ксения догнала их.
— Даже не думайте, — бросила она. — Я завтра туда заеду. Мне вещи надо перевезти.
Марина медленно повернулась.
— Куда — туда?
— В дом, — с вызовом ответила Ксения. — Я там буду жить.
— Нет, — сказала Марина. Просто. Ровно.
— Что — нет?
— Ты туда не заедешь.
Ксения рассмеялась.
— Ты серьёзно? Ты вообще кто? Ты тут никто.
Сергей положил руку Марине на плечо — не для того, чтобы удержать, а чтобы показать: он рядом.
— Документы увидишь у нотариуса, — сказал он. — Тогда и поговорим.
На следующий день Ксения действительно поехала в посёлок. С чемоданами, с коробками, с уверенным видом человека, который уже всё решил.
Но ключ в замке не провернулся.
Замки были новые.
Ксения стояла на крыльце, сжимая телефон, и набирала номер Сергея.
— Ты совсем охренел?! — закричала она, как только он ответил. — Ты что сделал?!
— Поменял замки, — спокойно сказал Сергей. — Дом сейчас опечатан до вступления в наследство.
— Это мой дом!
— Нет.
— Я там ухаживала!
— Ухаживать — не значит владеть.
Ксения сбросила вызов.
Через час она уже стояла у их двери — в квартире Марины.
Марина открыла и сразу почувствовала, как воздух в коридоре стал плотным.
— Ты вообще понимаешь, что делаешь? — Ксения прошла внутрь, не разуваясь. — Вы меня обокрали.
— Выйди, — сказала Марина. — Это моя квартира.
— Вот именно! — Ксения резко развернулась. — Твоя. А дом — мой. Всё логично.
Марина закрыла дверь и медленно повернулась к ней.
— Слушай внимательно. Ты сейчас в моей квартире. Повышать голос здесь не будешь. И требовать — тоже.
— А то что? — Ксения прищурилась.
— А то я вызову полицию, — спокойно ответила Марина. — И ты пойдёшь объяснять, почему врываешься в чужое жильё.
Сергей вышел из комнаты.
— Ксения, уходи.
— Ты даже не представляешь, с кем связался, — процедила она. — Я пойду в суд.
— Иди, — кивнул Сергей. — Мы там будем.
Нотариус был вежливым и сухим. Он говорил тихо, будто заранее знал, что громкие слова здесь не помогут.
— Завещание составлено полгода назад, — сказал он, перелистывая папку. — Собственником дома назначен Сергей Викторович.
Ксения побледнела.
— Это… это невозможно.
— Возможно, — ответил нотариус. — Есть условие: запрет на отчуждение имущества сроком на пять лет.
— А я?! — Ксения вскочила. — А мой уход?!
— Уход не является основанием для автоматического наследования, — ровно сказал нотариус. — Тем более, что факт постоянного ухода не подтверждён.
Валентина дала показания. Сиделка — тоже. Были чеки, переводы, договор.
Фантазия Ксении рассыпалась по строчкам.
— Она просто не успела переписать! — выкрикнула Ксения. — Вы её обработали!
Сергей впервые посмотрел на неё жёстко.
— Она всё успела. Потому что думала. В отличие от тебя.
Позже, уже дома, Марина долго сидела на кухне, глядя в окно.
— Знаешь, — сказала она наконец, — я ведь правда хотела, чтобы всё прошло тихо.
— Я тоже, — ответил Сергей.
— Но, видимо, некоторые люди считают, что если кричать достаточно громко, им должны уступить.
Сергей усмехнулся.
— Тётя Тамара всегда говорила: «Кто шумит — тот пустой».
Марина кивнула.
Она понимала: это ещё не конец. Ксения не из тех, кто сдаётся быстро. Но самое важное уже произошло. Правда вышла наружу. А дальше — пусть кричат.
Ксения не пропала. Она исчезла ровно на неделю — так исчезают люди, которые не смирились, а просто ушли собираться с силами. Марина чувствовала это почти физически: тишина была слишком напряжённой.
И действительно — на восьмой день позвонил участковый.
— Сергей Викторович? — вежливый, усталый голос. — На вас поступило заявление. Гражданка утверждает, что вы незаконно сменили замки и препятствуете доступу к имуществу.
Сергей спокойно продиктовал адрес нотариуса и номер дела.
— Понял, — сказал участковый после паузы. — Разберёмся.
Марина слушала разговор и вдруг поймала себя на странной мысли: раньше подобный звонок выбил бы её из колеи. А сейчас — нет. Внутри было ровно. Будто всё уже расставили по местам.
Ксения писала длинные сообщения. Иногда — ночью. Иногда — по десять подряд.
«Ты разрушила семью.»
«Ты просто воспользовалась ситуацией.»
«Я этого так не оставлю.»
Марина не отвечала.
Однажды Ксения всё-таки решилась приехать снова. Не в посёлок — туда она больше не могла попасть. Она приехала к ним.
На этот раз — без криков. Сдержанная, аккуратная, почти вежливая.
— Можно поговорить? — спросила она, стоя в дверях.
Марина посмотрела на неё долго. Потом открыла дверь, но осталась в проёме.
— Говори здесь.
— Я хочу договориться, — сказала Ксения. — По-человечески.
— Ты уже пробовала по-человечески, — ответила Марина. — На поминках.
Ксения скривилась, но сдержалась.
— Мне негде жить, — сказала она тише. — Ты же понимаешь. Съём, кредиты… Я ухаживала за ней. Я рассчитывала.
— Рассчитывать — не значит иметь право, — спокойно сказала Марина. — Ты не спрашивала. Ты решила.
— А ты кто такая, чтобы решать? — сорвалась Ксения. — Ты вообще чужая!
Марина вдруг устала.
— Вот именно, — сказала она. — Я чужая. Поэтому и не лезла. Не кричала. Не требовала. Не делила человека ещё при жизни.
Ксения молчала.
— Тамара Петровна всё видела, — продолжила Марина. — И сделала выбор. Не мой. Не Сергея. Свой.
— Она просто тебя пожалела, — прошипела Ксения.
— Нет, — покачала головой Марина. — Она пожалела себя. Чтобы после неё не устроили базар.
Ксения ушла. Тихо. Без хлопка дверью.
Это был первый раз, когда она ушла не победителем и не жертвой.
Прошёл месяц. Потом второй.
Ксения подала в суд — ожидаемо. Суд запросил документы. Всё было на месте. Завещание, показания, договор с сиделкой, чеки.
На заседании Ксения снова кричала. Говорила про «моральный долг», «женскую солидарность», «человечность».
Судья слушал молча.
Решение было коротким.
В иске отказать.
Ксения вышла из зала суда, не глядя по сторонам. В этот раз — окончательно проиграв.
Дом в посёлке они так и не тронули. Сергей ездил туда иногда — проверить, протопить, навести порядок. Марина ни разу не поехала с ним. Ей не хотелось.
— Это твоя история, — сказала она. — Я там лишняя.
Сергей понял.
Они продолжали жить в её квартире. В той самой, где когда-то Ксения кричала, что Марина «никто». Сейчас эта фраза вспоминалась почти смешно.
Марина стала спокойнее. Жёстче. Она больше не сомневалась в себе.
Иногда она думала о Тамаре Петровне. О том, как та тихо, без лишних слов, защитила то, что считала правильным. Даже после смерти.
На очередных поминках через год Ксения не появилась. Кто-то сказал, что она уехала в другой город. Кто-то — что так и не простила.
Марина молча поставила свечу.
Она знала: некоторые люди уходят из жизни не потому, что их вытеснили. А потому, что им больше нечего требовать. И это — самый честный итог.