В какой момент публичные разговоры о психотерапии начали напоминать эту странную наукообразную экспертизу? Практические модели внезапно стали проверять по критериям экспериментальной науки, а язык терапии — оценивать так, будто он обязан соответствовать стандартам научной теории.
Идея этого текста возникла не на пустом месте. В последние месяцы в ленте всё чаще появляются видео и статьи от блогеров и коллег-психологов, где с серьёзным видом объясняют, что «треугольник Карпмана научно не доказан», «типы привязанности — миф», «внутреннего ребёнка не существует», а значит, всё это якобы следует срочно вычеркнуть из профессионального лексикона.
Логика здесь простая и на первый взгляд безупречная. Проблема лишь в том, что она применяется не к тому объекту. Психотерапия вообще не является наукой, а её язык — не научный язык. Это другой тип практики с другими задачами и другими критериями адекватности. И если этот момент не зафиксировать, дальше разговор так и будет крутиться вокруг доказательств того, что круглое — не зелёное.
Чувствую, на скользкую дорожку я вступаю, конечно. Поэтому давайте сразу договоримся: я не считаю себя большим экспертом в научной методологии и не претендую на роль арбитра, который будет сейчас раздавать ярлыки «научно» и «ненаучно». Бегать и орать «Только КПТ и ничего больше!» я не люблю.
Но. Но как только мы начинаем требовать от психотерапии того же, что требуем от экспериментальной науки — воспроизводимости, строгой операционализации, независимости результата (от наблюдателя), — мы ПОДМЕНЯЕМ предмет разговора. Психотерапия никогда не была устроена как наука и не было в истории такого психолога, который бы ставил знак равно между психотерапией и наукой.
Это не значит, что в психотерапии можно говорить что угодно. Это значит, что она принадлежит к другому типу практик: тем, где знание не извлекается из мира, а производится внутри взаимодействия, через язык, договорённости и смысловые конструкции. И если держать это различие в фокусе, дальше становится гораздо проще понять, почему разговоры о «доказанности» треугольника Карпмана или «несуществовании» типов привязанности выглядят странно уже на уровне логики, а не только методологии.
Давайте сначала сравним по критериям.
- Объект исследования
Психология: Имеет условно выделяемый объект: когнитивные процессы, эмоции, поведение, восприятие, обучение и т.д. Этот объект предполагается независимым от конкретного исследователя. Где бы мы его не изучали, там будет четкое, общепринятое определение, которое будет подкреплено определенной научной литературой.
Психотерапия: Не имеет стабильного объекта. «Объект» (переживание, симптом, запрос) возникает внутри диалога и меняется по ходу работы. При чем используя одни и те же термины с разными клиентами, терапевт может понимать совершенно разные процессы.
- Отношение к наблюдателю
Психология: Стремится минимизировать влияние исследователя. Стандартизирует, вводит протоколы, согласует дизайны исследований, проводит статистическую проверку.
Психотерапия: Наблюдатель неустраним. Терапевт — это часть процесса, инструмент и контекст одновременно. Отношения между терапевтом и клиентом имеют определяющую роль для процесса.
- Воспроизводимость
Психология: В идеале научный результат должен быть воспроизводим при повторении условий. У психологии с этим действительно есть проблемы, но задача науки -минимизировать минимизировать влияние мешающих факторов и повысить воспроизводимость (данных).
Психотерапия принципиально невоспроизводима: нельзя дважды провести «одну и ту же» терапию — это другой человек, другой контекст, другой диалог.
- Тип утверждений и описание наблюдаемых явлений
Психология: Делает описательные и объяснительные утверждения: «при таких условиях чаще наблюдается X». Язык научной психологии – это язык СТАТИСТИКИ. Этот язык должен быть понятен любому ученому-психологу, в любой точке мира. Научный язык выглядит вот так:
Психотерапия использует рабочие описания и метафоры, не претендующие на буквальную истинность: «давайте посмотрим на это как на…». Этот язык должен быть понятен КОНКРЕТНОМУ КЛИЕНТУ. И этот язык должен описывать его психическую реальность так, чтобы в ней можно было ориентироваться, замечать различия и делать выбор. Это такой способ говорить о переживаниях, опыте, убеждениях, при котором с ними вообще становится возможно что-то делать.
- Истинность.
В психологии мы выдвигаем гипотезы, а потом их проверяем количественными или качественными методами. Мы считаем корреляции, мы берем интервью и потом проводим контент-анализ, вы ищем взаимосвязи. И в конечном итоге должны ответить на вопрос истинно ли знание, полученное нами? То есть отражает ли оно реальность или нет.
А в психотерапии… А в психотерапии… Вот тут, конечно, можно развести огромную дискуссию. Психолог:
— Должен возвращать клиента в реальность. — Должен — но сначала понять, о какой реальности вообще идёт речь.
— Должен указывать на когнитивные искажения. — Должен — но не раньше, чем станет ясно, что именно они сейчас удерживают.
— Должен говорить правду. — Должен — но такую, которую человек способен выдержать.
— Должен быть объективным. — Должен — но при этом помнить, что сам является частью процесса.
Сказать «в психотерапии истинность не важна» — это тоже упрощение. В разных школах психотерапии к этому относятся по-разному, и совсем уж выкинуть вопрос истинности мы не сможем.
С одной стороны, психотерапия действительно редко спрашивает, соответствует ли то, что говорит клиент, объективной реальности. Нас гораздо больше интересует, как он это переживает, какие выводы делает о себе, о мире, о людях и что с ним происходит дальше. Но с другой стороны, давайте будем честны, когнитивные искажения и ошибки мышления – то что ежедневно видит каждый психотерапевт. Связаны они могут быть с чем угодно и проявляться могут и у полностью здоровых людей, и у людей с психическими нарушениями.
Любой психотерапевт всё равно вынужден — иногда явно, иногда нет — различать, где мы работаем с субъективным переживанием, а где сталкиваемся с явным нарушением контакта с реальностью.
Если вы не смотрели фильм Планета Ка-Пэкс (англ. K-PAX) с Кевином Спейси – посмотрите. Что делать терапевту, когда человек живёт в цельной, логичной, эмоционально насыщенной картине мира, которая при этом, мягко говоря, не совпадает с реальностью? Работать с содержанием как с метафорой? Обколоть препаратами и ждать пока закончится психоз? Поддерживать нарратив или постепенно возвращать к реальному миру? Главный герой говорит своему лечащему врачу:
«I will admit the possibility that I am Robert Porter, if you will admit the possibility that I am from K-PAX».
Психотерапия — это путь навстречу. К другому человеку и его опыту.
Ладно, закончим с патетикой.
- Язык
Психология стремится к операционализации, точным определениям, минимизации метафор.
Психотерапия осознанно использует метафорический, условный, упрощающий язык: части личности, роли, режимы поведения, внутренние фигуры Родителя-Ребенка-Взрослого.
- Цель
Психологии - получить и воспроизвести объективное знание о реальности
Психотерапии – работать с субъективным опытом клиента. Это в целом. В частности разные школы понимают свою цель по-разному.
– в когнитивно-поведенческих подходах — помочь человеку заметить и изменить неадаптивные способы мышления и поведения;
– в психодинамических — расширить осознавание внутренних конфликтов и повторяющихся паттернов;
– в экзистенциально-гуманистических — восстановить контакт с переживаниями и ощущением себя;
И так далее.
Вы же поняли, что это было только вступление?...
Психотерапевтический язык не описывает реальность напрямую, он очень субъективен и не претендует на буквальную истинность. Это метафоры и «рабочие модели».
Когда психотерапевт говорит вам про части личности, внутреннего ребёнка или какие-нибудь режимы поведения, вы же не представляете себе, что всё это существует буквально?... Или представляете?
В схема-терапии, например, Джеффри Янг прямо говорит режимы — это клинические метафоры. Это не части мозга и не структуры личности.
Эрик Берн в транзактном анализе сознательно упростил язык, и, очевидно, понимал, что Родитель-Взрослый-Ребенок - это операциональные понятия, не онтологические.
Онтологические понятия отвечают на вопрос: что существует на самом деле?
Это утверждения о природе реальности. Например: нейроны, гормоны, когнитивные процессы, физиологические реакции. Они предполагают, что объект существует независимо от того, как мы о нём говорим.
Предмет онтологии – это бытие, существование как таковое, его сущность, формы (материальное, идеальное), свойства (пространство, время, движение). Да простят меня философы за мое упрощенное объяснение.
Операциональные понятия отвечают на другой вопрос: как нам удобно с этим работать?
Это по сути прямая или косвенная договоренность между клиентом и психотерапевтом как мы что называем. Для того чтобы облегчить коммуникацию и создать точку для психотерапевтического вмешательства.
И это сложный процесс, потому что, по сути, терапия работает с психикой через ЯЗЫК. И это значит, что изменения происходят не напрямую, а через переописание опыта, введение различий, появление новых слов там, где раньше не было никакого понимания.
«Вот я сейчас вам это проговорил и понял…»,
«Вот вы сейчас сказали, и я чувствую что…».
По этой причине психологи обдумывают формулировки, стремятся вербализировать опыт клиента так, чтобы это ему помогло продвинуться в понимании себя.
Когда мы используем, например в гештальте, такие понятия, как фигура и фон, контакт и прерывание контакта, границы, потребность или незавершённый гештальт, мы не описываем устройство психики. Мы временно принимаем определённую оптику (словарь, карту), которая позволяет увидеть переживание под конкретным углом: что сейчас становится фигурой, где теряется контакт, на каком этапе он прерывается и что с этим можно сделать дальше.
Поэтому, попытки разоблачения таких понятий как «треугольник Карпмана», «тревожно-избегающий тип привязанности» и т.д. - смешении уровней анализа. Невозможно к психотерапевтическому языку применять те же требования, что и к научному. Никто в здравом уме не будет пытаться научно доказать существование внутреннего ребенка или реально провести физически границу контакта.
Когда говорят:
«треугольник Карпмана не существует»,
«типов привязанности не существует»,
«внутреннего ребёнка не существует»,
— эти высказывания формально верны, но содержательно бессмысленны. Потому что ни треугольник Карпмана, ни типы привязанности, ни внутренний ребёнок не заявлялись как реально существующие объекты. Это не элементы психики, а элементы языка, с помощью которого с ней работают.
Про методологию поговорили. Поговорим про этику.
Я против подмены понятий и методологической каши, но за этическую критику. Вопрос ЭТИКИ - не причинит ли конкретный термин вред клиенту? Не закрепляет ли он стыд, вину, беспомощность? Не обвиняет ли он жертву и не используется ли он против клиента?
Вопрос НАУКИ - Воспроизводимо ли? Проверяемо ли? Отражает ли реальность?
Этические проблемы психотерапевтического языка бессмысленно решать через требования научности. Иначе получится, если появятся исследования, доказывающие существование треугольника, то тогда употребление термина станет автоматически этичным?... Нет, ну а что?
Наберём выборку тысячи на четыре–пять, чтобы ни у кого не было вопросов. Разобьём на группы. В контрольной — просто люди. В экспериментальной — люди с опытом абьюзивных и созависимых отношений, ярко выраженными чертами Жертв, Спасателей и Преследователей (тут надо будет теоретическую базу подогнать – какие кому черты присущи). Проведём лонгитюд лет на десять. Замерим уровни кортизола, эмпатии и беспомощности у всех респондентов. Возможно, добавим МРТ, чтобы найти область мозга «ответственную за спасательство».
И вот тогда можно будет с чистой совестью стигматизировать. Потому что теперь это научно доказано.
Наука и этика отвечают на разные вопросы. Наука может сказать, есть ли эффект и как часто он встречается. Но она принципиально не отвечает на вопрос, как нам обращаться с человеком, какие слова выбирать, какие модели использовать и где проходит граница между прояснением и навешиванием ярлыков.
Проблема не в термине или модели, а в том, как и зачем её используют. Где граница? Теоретически, многие психологические термины можно использовать неэтично…
Вполне научный и валидный термин «когнитивное искажение» легко превращается в инструмент обесценивания. Стоит сказать клиенту: «да это у тебя просто искажение мышления», — и разговор из пространства понимания мгновенно сдвигается в пространство власти.
Человек перестаёт быть субъектом опыта и становится носителем ошибки, которую нужно «исправить».
Поэтому граница где-то там, где термин - инструмент ПОНИМАНИЯ, а не ярлык. Граница там, где язык служит клиенту, а не идентичности терапевта или школы.
Требование научности — плохой ответ на этические проблемы психотерапии.
Психотерапевтический язык нуждается не в доказательствах существования, а в постоянной проверке на вред, стигматизацию и утрату субъектности клиента. На утрату контакта с клиентом.
И это задача профессиональной ответственности.
Если психотерапия — это не наука, закономерно возникает вопрос: в каком именно смысле она может и должна опираться на научное знание? Этот тезис легко исказить и использовать как оправдание для практик, не имеющих ни теоретической, ни эмпирической опоры, а также как аргумент против самой психологической помощи в целом.
А давайте, а давайте практикующие психологи будут опираться только на термины, имеющие под собой научную основу. Классная идея, да?
Что ж, попробуем:
«внутренний конфликт» → «конкуренция мотивационных систем»
«тревога» → «повышенная активация миндалевидного тела»
«избегание» → «поведенческий паттерн отрицательного подкрепления».
Научные термины плохо предназначены для диалога, но это не единственная проблема.
Что считать «научной основой»?
нейробиологию?
экспериментальную психологию?
когнитивную науку?
данные фМРТ?
метаанализы?
Мы никогда не сможем привязать реальную психотерапевтическую беседу к научной терминологии. Нам придется постоянно менять и уточнять термины, потому что данных становится больше.
И это вообще никак не поможет нам решить этическую проблему, о которой я писала раньше. Это скорее наоборот её только усугубит.
Психотерапия может и должна опираться на научные данные там, где они релевантны:
— для понимания механизмов психики и психических расстройств,
— для выявления факторов риска (например, развития определенных проблем),
— для проверки эффектов вмешательств (психотерапевтических),
— для определения ограничений и последствий (чего угодно: терапии, переживания какого-то опыта).
И так далее.
Психологи в целом ориентируются на проверенные данные: психологическая наука ищет закономерности в поведении людей, усредняет, сравнивает, считает. Это её нормальная и важная работа. Но в тот момент, когда на пороге кабинета появляется конкретный человек — вы, со своей биографией, контекстом и историей, — статистика из научной статьи остаётся ровно тем, чем она и была: описанием чьих-то средних случаев.
Будет ли ваш конкретный опыт аккуратно вписываться в распределения из журнала с высоким импакт-фактором или нет — для терапевтического разговора вторично. Потому что психотерапия начинается не там, где подтверждается статистика, а там, где кто-то говорит: «со мной происходит вот это». И дальше работа строится уже не с абстрактными закономерностями, а с одной-единственной жизнью, которая в выборку всё равно не помещается.
Автор: Блинова Анастасия Сергеевна
Психолог
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru