— «Мы тут жили», — передразнила золовка. — Пожили — и хватит.
Гости погостили, пора и честь знать. Теперь у этого дома другой хозяин. Точнее, хозяйка.
И я посторонних на территорию пускать не обязана. Тем более — городских.
Вы ж у нас люди важные, в квартирах с паркетами живете, зачем вам наше сельское захолустье?
— И нечего тут дергать, Олег. Сломаешь — за свой счет чинить будешь. А замок теперь дорогой, импортный, не чета тому ржавому, что тут сто лет висел.
Вера замерла, так и не донеся руку до калитки.
Голос Натальи доносился откуда-то сверху, с высокого крыльца, и в нем не было ни капли той притворной скорби, которую золовка демонстрировала вчера на кладбище.
Вчера были черные платки, судорожные всхлипы в кружевной платочек и жалобы на давление.
Сегодня перед ними стояла совсем другая женщина — крепкая, подбоченившаяся, в старой куртке матери, которая была ей явно тесновата в плечах.
— Наташ, ты чего? — Олег растерянно потянул на себя тяжелую цепь, которой были обмотаны створки. — Мы вещи забрать приехали. Мамины, да и свои...
Мы же тут почти месяц жили, пока она... ну, ты понимаешь. Открой.
Наталья сошла на одну ступеньку ниже.
Вера видела, как блеснул в ее руках ключ — длинный, современный, совсем не похожий на те старые, бороздчатые ключи, которыми они привыкли открывать этот дом.
— «Мы тут жили», — передразнила Наталья, и ее лицо исказилось в недоброй усмешке. — Пожили — и хватит.
Гости погостили, пора и честь знать. Теперь у этого дома другой хозяин. Точнее, хозяйка. И я посторонних на территорию пускать не обязана. Тем более — городских.
Вы ж у нас люди важные, в квартирах с паркетами живете, зачем вам наше сельское захолустье?
Вера почувствовала, как внутри начинает закипать холодная, колючая яр.ость.
Она сделала шаг вперед, вплотную к сетке-рабице, так что мелкие ячейки едва не касались лица.
— Повтори, что ты сейчас сказала? — тихо, почти шепотом спросила она. — Повтори про посторонних.
Это я-то посторонняя? Я, которая последние пять лет здесь каждые выходные полы на кара.чках мыла?
Которая Анну Петровну по всем онкоцентрам области возила, пока ты «занята» была на своей почте?
Наталья фыркнула и демонстративно поправила воротник куртки.
— Ой, Верочка, не начинай вот эту свою волынку. Мы все знаем, чего ты тут выслуживалась.
Думала, обстряпаешь дела, пока мать слабая была, и домик под себя сомнешь? А вот ...рен тебе в сумку.
Мама перед см..ертью все поняла. Кто кро..вный, а кто — так, прибился по случаю. Она мне всё подписала. Дарственную.
Так что юридически, — она выделила это слово с особым наслаждением, — вы тут никто.
Пыль на пороге.
Олег, до этого момента стоявший как громом пораженный, вдруг сильно дернул цепь. Та отозвалась тяжелым, мертвым лязгом.
— Какая дарственная, Наташа? — голос брата дрогнул. — Мать последние две недели почти не разговаривала. Она в забытьи была.
Какие документы? Ты что несешь?
— А вот такие, братец. Пока вы там в своем городе «делами» занимались, я к матери заходила. И нотариуса приводила.
Она в здравом уме была, всё понимала. Сказала: «Наташка, ты тут останешься, ты кость от кости моей.
А Олегу город квартиру дал, он там пускай и живет со своей зме..й под.колодной».
— Со зме..й? — Вера не выдержала и горько рассмеялась. — Это я зм..я? Наталья, ты хоть помнишь, на какие деньги тут крышу перекрывали в позапрошлом году?
Ты хоть копейку дала, когда у матери котел полетел среди зимы?
Мы с Олегом кредит брали, чтобы она в тепле жила!
— Кредит они брали, посмотрите на них! — Наталья сбежала вниз по ступеням и подошла к калитке с той стороны.
Теперь их разделяла только сетка и эта нелепая, жирная цепь. — А чеками ты мне теперь в м...рду не тычь. Мать сама решила.
Ей виднее было, кто о ней по-настоящему пекся, а кто за наследство авансы вносил.
Вы ж сюда как в магазин заходили: продукты на стол вывалите, ремонт сделаете — и сидите, ждете, когда ста...руха коньки отбросит. Благодетели ...еновы.
— Да как у тебя яз..ык поворачивается? — Олег вцепился в сетку пальцами. — Я ее сын! Я здесь вырос! Каждая доска в этом заборе мной прибита!
— Был сын — и весь вышел, — отрезала Наталья. — Отрезал ты себя от корней, Олег. Уехал за юбкой в город, там и сиди.
А дом — это семейное гнездо. Я не дам вам его продать каким-нибудь дачникам под снос.
Мать знала: вы только этого и ждете. Продать, деньги поделить, а память — в костер.
Вера смотрела на золовку и не узнавала ее. Куда делась та тихая, вечно жалующаяся на нехватку денег женщина, которой Вера постоянно отдавала свои старые, но хорошие вещи? Которой совала в сумку пакеты с лекарствами для ее же детей?
— Наташа, послушай, — Вера постаралась говорить максимально спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Нам не нужен дом как имущество.
Давай сядем и поговорим. В доме остались документы, фотографии, медали отца. Там мои вещи, в конце концов.
Я даже переодеться не могу, у меня в сумке только то, в чем я на похоронах была. Открой, мы просто заберем свое и уйдем.
— Свое? — Наталья прищурилась. — А своего тут ничего нет. Все, что в доме — мамино. А значит, теперь мое.
Личные вещи? Ишь, какая быстрая.
Она вдруг развернулась и стремительно пошла обратно в дом. Вера и Олег переглянулись.
— Олег, сделай что-нибудь, — прошептала Вера. — Она же сумасшедшая. Какая дарственная? Мать ее видеть не хотела, она же только за деньгами приходила!
— Я не знаю, Вер... Я просто не верю. Как так-то? Сестра же...
— «Сестра», — горько повторила Вера. — Оглянись, Олег. Твоя сестра только что выставила нас за забор, как поби..тых со..бак.
Через минуту дверь дома снова распахнулась. Наталья вышла, неся в руках большую спортивную сумку — ту самую, с которой Вера приезжала ухаживать за Анной Петровной.
Сумка была набита кое-как, из незастегнутой молнии торчал рукав домашнего халата.
— На! По..дав..ись своим добром! — крикнула Наталья и с силой швырнула сумку через забор.
Тяжелый баул пролетел над сеткой и с глухим звуком упал в грязь у ног Веры.
От удара замок окончательно разошелся, и на мокрую, припорошенную первым снегом землю вывалились тапочки, флакон шампуня и старый томик стихов, который Вера читала свекрови вслух по вечерам.
— И чтобы духу вашего здесь больше не было! — Наталья буквально визжала, и ее голос разносился по всей улице, заставляя соседей любопытно выглядывать из-за занавесок. — Корыстные городские кр...сы! Думали, приедете на готовенькое? Не вышло! Я тут хозяйка! Я!
— Ты понимаешь, что мы подадим в суд? — Олег наконец обрел голос, и в нем прорезались жесткие нотки. — Мы оспорим любую бумажку, которую ты подсунула матери. Мы докажем, что она была не в себе!
— Доказывай! — хохотнула Наталья, пятясь к двери. — Замучаешься пыль глотать по судам-то.
Пока вы там будете бумажки перекладывать, я тут всё переделаю. А будете лезть — полицию вызову. У меня документ на руках! Пошли вон!
Она захлопнула дверь с такой силой, что в старых рамах звякнули стекла. Щелкнул засов.
Наступила тишина, нарушаемая только тихим шелестом мелкого, противного дождя со снегом.
Вера стояла, глядя на свои тапочки, лежащие в грязной луже. Один из них — мягкий, розовый, с пушистым помпоном — быстро пропитывался ледяной водой.
— Вера... Пойдем в машину, — тихо сказал Олег, касаясь ее плеча. — Ты вся дрожишь.
— Она выбросила мои вещи, Олег, — Вера подняла глаза на мужа. — Она бросила их в грязь. Как мусор.
— Мы всё решим, слышишь? Завтра же найдем адвоката. Поедем в город, поднимем медицинские карты мамы.
Там же ясно написано — мор..фи..н, сильные обезбо..ливающие...
Какая подпись? Это же чистой воды уголов.щи..на.
Вера не слушала. Она смотрела на окна дома. Там, за занавесками с вышивкой, которые она сама стирала и крахмалила месяц назад, зажегся свет. Тусклый, желтоватый свет кухонной лампы.
Наталья чувствовала себя там в полной безопасности. Она уже, наверное, ставила чайник — тот самый, со свистком, который Вера купила Анне Петровне на прошлый день рождения.
— Ты понимаешь, что она сейчас там делает? — спросила Вера, и ее голос мелко вибрировал от холода и обиды. — Она сейчас открывает шкафы. Она перебирает мамины кольца...
Тот старый альбом с твоими детскими фотографиями... Она же его выбросит, Олег.
Для нее это просто макулатура. Она ненавидит всё, что связано с нами.
Олег попытался поднять сумку, но ткань была скользкой и холодной. Грязь густо облепила бока баула.
— Мы не можем сейчас войти, Вер. Замок... я не смогу его срезать просто так, это частная собственность теперь, как ни крути.
Если она вызовет наряд, нас же и закроют.
Они медленно побрели к своей машине, припаркованной на обочине.
Дождь усилился, превращаясь в полноценный ливень, который смывал остатки осеннего золота с деревьев.
Дворники на лобовом стекле мерно заскрипели.
Вера села на пассажирское сиденье и обхватила себя руками. Ее колотило. Дело было даже не в доме — бог с ними, с этими квадратными метрами.
Перед глазами стояла Наталья, швыряющая сумку. Пять лет. Пять лет жизни, поездок, бессонных ночей, запаха камфоры и лекарств.
Она помнила, как Анна Петровна сжимала ее руку сухими пальцами и шептала:
— Верочка, ты мне как дочка, роднее Наташки стала... Та только просит всё время, а ты даешь.
И вот теперь эта «родная дочь» стоит на обочине, а та, кто забывала матери позвонить в день рождения, хозяйничает в доме.
— Олег, — позвала Вера, не оборачиваясь.
— Да?
— Она не просто замок сменила. Она нам в ли.цо плю..ну..ла.
Маме в лицо плю..ну..ла.
— Я знаю, Вер. Поверь, я это так не оставлю. Но сейчас... сейчас нам нужно уехать.
У нас даже ключей от квартиры здесь нет, они в прихожей на крючке остались. Придется в город возвращаться. Три часа пути... Доедешь?
Вера посмотрела в окно. В окне дома Анны Петровны мелькнул силуэт Натальи. Она задергивала шторы.
— Знаешь, что самое стр..ашное? — Вера наконец посмотрела на мужа. — Юридический путь — это месяцы. А завтра она может начать жечь вещи на заднем дворе.
Твои грамоты, мамины платья, старые письма. Она просто сотрет нас оттуда, чтобы ничего не напоминало о том, кто на самом деле был рядом.
Олег сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Двигатель заурчал, машина медленно тронулась с места, буксуя в раскисшей колее.
— Не сотрет, — глухо отозвался он. — Я не позволю.
Машина выехала на главную дорогу поселка. Мимо проплывали знакомые заборы, магазинчик, где Вера каждое утро покупала свежий хлеб для свекрови, колодец у поворота.
Все казалось чужим. Поселок, который за эти годы стал почти родным, вдруг ощетинился, закрылся, спрятался за пеленой дождя.
Они ехали по пустой трассе, и свет фар выхватывал из темноты только бесконечные полосы летящей воды. Вера прислонилась лбом к холодному стеклу.
В голове набатом стучала одна и та же мысль: там, в том доме, осталась маленькая шкатулка на комоде. В ней лежала брошь — старая, с тусклым агатом. Анна Петровна за день до см..ерти сняла ее и положила Вере в ладонь.
— Спрячь, — сказала она. — Наташка увидит — заберет. А это тебе, на память о моей любви.
Вера тогда не спрятала. Положила обратно в шкатулку, решив, что заберет после похорон. Она не верила, что всё может закончиться вот так.
— Мы вернемся, — вдруг сказал Олег, словно прочитав ее мысли.
— Вернемся, — эхом отозвалась Вера. — Но это уже никогда не будет нашим домом.
Машина скрылась за поворотом, и только тусклый свет уличного фонаря продолжал освещать тяжелую цепь на калитке дома номер двенадцать по улице Садовой. Цепь была новой, крепкой и абсолютно равнодушной к чужому горю.
***
— Да не пойду я никуда, Вера. Смысл? Чтобы она опять на всю улицу орала, что мы воры? — Олег сидел на кухне их городской квартиры, не зажигая света, хотя за окном уже давно сгустились синие ноябрьские сумерки.
Перед ним стояла кружка с остывшим чаем, к которой он не притрагивался часа два. — Пусть пода..вится этим домом. Если мать так решила... если она правда всё подписала…
Она вытерла руки о полотенце и повернулась к мужу. За неделю он будто постарел на несколько лет: плечи осунулись, под глазами залегли тяжелые тени.
— Ты серьезно веришь в эту «дарственную»? — Вера подошла и положила руки ему на плечи, чувствуя, как он напряжен, словно натянутая струна. — Олег, посмотри на меня.
Ты же знаешь Наталью. Она всю жизнь жила по принципу «где плохо лежит». А тут такой куш — целый дом с участком. Она просто взяла нас на пушку, а ты и сдался.
— Она сестра, Вера. Родная сестра. Зачем ей так врать? Это же... это подсудное дело.
— Затем, что у нее долги по макушку, — отрезала Вера. — Ты видел, как она на почте на прошлой неделе с кем-то по телефону шепталась?
«Отдам, скоро всё отдам, подождите немного». У нее коллекторы, небось, под дверью дежурят. А дом — это деньги.
Олег тяжело вздохнул и закрыл глаза ладонями.
— Даже если так. Документы у нее. В дом она нас не пустит. Судиться можно годами, а за это время она его либо продаст, либо по бревнышку разнесет. Я просто хочу, чтобы это всё закончилось. Голова раскалывается.
Вера отошла к окну. Она понимала его боль, но внутри нее самой что-то не давало успокоиться.
Это не было жадностью. Это было чувство жуткой, кричащей несправедливости. Она вспоминала Анну Петровну. Вспоминала их долгие разговоры на веранде, когда та уже почти не вставала.
— Слушай, — Вера вдруг резко обернулась. — Помнишь, за месяц до конца, когда я ей бульон принесла, а она вдруг так странно на меня посмотрела?
Взяла за руку и говорит: «Верочка, если со мной что случится, посмотри в альбоме с фотографиями за восемьдесят четвертый год».
Я тогда еще подумала, что она заговаривается. Старые снимки, молодость...
Олег поднял голову, в глазах мелькнул слабый интерес.
— Альбом за восемьдесят четвертый? Это когда отец дом достроил. Там еще обложка такая, синяя, с тиснением. И что?
— А то, что этот альбом остался там, в гостиной. На второй полке стеллажа. И мне кажется, мама не просто так про него сказала. Она знала, что Наталья придет. Знала, что будет скан..дал.
— И ты думаешь, Наташка нам его отдаст? — горько усмехнулся Олег. — Да она теперь каждую пылинку там караулит.
— А мы попросим по-хорошему.
Вера взяла телефон. Руки слегка подрагивали, но голос был твердым. Она набрала номер золовки. Гудки шли долго, Наталья явно сомневалась, брать или нет. Наконец в трубке раздалось недовольное:
— Ну, чего еще? Если насчет дома — сразу говорю, адвокат сказал мне ни с кем не общаться.
— Наташа, успокойся, — Вера постаралась придать голосу максимально миролюбивый, даже слегка заискивающий тон. — Никто с тобой воевать не собирается.
Олег... он совсем сдал. Сказал, раз ты хозяйка, значит, так тому и быть. Мы не будем оспаривать дом. Забирай.
На том конце провода воцарилась тишина. Было слышно, как Наталья шумно выдохнула — то ли от облегчения, то ли от подозрения.
— Да ладно? — недоверчиво хмыкнула она. — Что, неужто совесть проснулась? Или поняли, что против дарственной не попрешь?
— Поняли, Наташ. Правда. Нам нервы дороже. Но у нас к тебе просьба. Маленькая совсем. Там в доме осталась швейная машинка старая, «Зингер», помнишь?
Она же еще от моей бабушки мне досталась, я ее просто к Анне Петровне перевезла, когда мы ремонт делали.
И фотоальбом один... за восемьдесят четвертый год. Там мои детские фото тоже есть, мама Олега просила их сохранить.
Нам больше ничего не надо. Разреши забрать, и мы больше никогда тебя не побеспокоим.
Наталья долго молчала. Вера почти слышала, как в ее голове ворочаются шестеренки, просчитывая выгоду.
— Машинка-то? Та, тяжелая, железная? — наконец спросила Наталья. — Она ж не шьет небось ни черта.
— Почти не шьет, — соврала Вера. — Но это память. Сама понимаешь.
— Ладно, — милостиво разрешила Наталья. — Завтра в десять утра. Даю вам полчаса. Буду стоять над душой, так и знайте.
Чтобы ничего лишнего не вынесли! Мамины сервизы и хрусталь — это всё моё, ясно?
— Конечно, Наташа. Только машинка и альбом. Спасибо тебе.
Когда Вера положила трубку, Олег смотрел на нее с нескрываемым восхищением.
— Ну ты и актриса, Верка. «Забирай дом, нам ничего не нужно»...
— Поедем завтра вдвоем. Твоя задача — тащить эту чертову машинку и заговаривать ей зубы.
Рассказывай, как тебе плохо, как ты работу хочешь менять, ной побольше. Она любит, когда другим плохо, ее это расслабляет. А я найду альбом.
На следующее утро поселок встретил их ледяным ветром. Грязь на дорогах замерзла, превратившись в жесткие колючие гребни.
У калитки их уже ждала Наталья. Она куталась в ту же мамину куртку и смотрела на брата свысока, с какой-то победительной жалостью.
— Ну, проходите, «гости дорогие», — съязвила она, отмыкая замок. — Время пошло. Олежа, ты чего такой кислый? В городе-то, видать, не сладко живется на одну зарплату?
— Да уж, Наташ, — Олег поплелся за ней, старательно горбясь. — Спина еще разболелась, на таблетках сижу. Вера вон запилила совсем...
— То-то же, — самодовольно отозвалась Наталья, открывая входную дверь. — Жена — она всегда запилит, если мужик без хребта.
Заходите, только ноги вытирайте, я тут вчера полы намыла. Теперь-то чистоту соблюдать надо, свое же.
В доме пахло по-другому. Исчез привычный запах пирогов и лавандового мыла, который всегда исходил от Анны Петровны.
Теперь здесь пахло застарелым табачным дымом и дешевым освежителем воздуха.
На кухонном столе громоздилась гора немытой посуды, а на диване в гостиной были навалены какие-то тряпки.
— Ого, — Вера огляделась, стараясь скрыть брезгливость. — Ты уже перестановку начала, Наташ?
— А чего ждать? — Наталья уперла руки в бока. — Надо всё под себя подстроить.
Так, где там твоя машинка? В кладовке стоит, пылится. Олежа, иди тащи, чего замер?
Пока Олег и Наталья гремели в кладовке, Вера быстрым шагом прошла к стеллажу.
Сердце колотилось в самых кончиках пальцев. Вот он, синий альбом с золотистыми цифрами «1984» на корешке. Она потянула его на себя. Тяжелый.
— Э! Ты чего там затихла? — голос Натальи раздался совсем рядом. Она вышла из кладовки, подозрительно прищурившись. — Альбом ищешь?
— Да, вот он, — Вера открыла его на середине, демонстрируя пожелтевшие снимки маленького Олега на фоне строящегося дома. — Видишь, какие тут все счастливые. Можно я его на диване посмотрю, вдруг там еще что-то мое завалялось?
— Смотри, — буркнула Наталья. — Только быстро. У меня дела в сельсовете.
Вера села на край дивана, стараясь не привлекать внимания. Она медленно перелистывала страницы. Свадьба Олега и Веры, какие-то застолья, первомайские демонстрации...
В самом конце альбома обложка казалась подозрительно толстой. Вера осторожно провела пальцем по краю форзаца. Там, за подкладкой, чувствовался плотный лист бумаги.
Она оглянулась. Наталья стояла в дверях кухни и что-то выговаривала Олегу, который с натугой вытаскивал массивную швейную машинку в коридор.
— Да не поцарапай мне косяк, неуклюжий! — кричала она. — Ишь, потащил он... Глаза-то разуй!
Пользуясь моментом, Вера поддела ногтем край бумаги и резко, но аккуратно вытянула сложенный вдвое лист. За ним последовал еще один — поменьше. И конверт.
— Нашла что хотела? — Наталья возникла перед ней как черт из табакерки.
Вера быстро захлопнула альбом, прижав документы к груди под свитером.
— Да, Наташ. Всё на месте. Можем идти.
— Ну и скатертью дорожка, — Наталья пошла открывать дверь, ключи в ее руках победно звенели. — Больше не звоните по пустякам. У меня теперь своя жизнь начинается. Хозяйская.
Они вышли за ворота. Олег поставил тяжелую машинку в багажник и вытер пот со лба. Наталья захлопнула калитку и скрестила руки на груди, ожидая, когда они уедут.
— Подожди, — тихо сказала Вера, доставая бумаги из-под свитера. — Олег, посмотри сюда.
Она развернула первый лист. Это была не просто бумажка. Гербовая печать, строгий шрифт.
— Что это? — Олег присмотрелся. — «Расписка о целевом дарении доли»?
— Читай ниже, — Вера ткнула пальцем в текст. — «...ввиду того, что денежные средства на приобретение строительных материалов и участка в размере пятидесяти процентов были предоставлены Петром Ивановичем Соколовым...»
— Это мой отец! — выдохнула Вера. — Они же со свекровью были какими-то дальними родственниками, я знала, что они бизнес вместе начинали в девяностые, но чтобы так...
— «...настоящим подтверждаю, что доля дома в размере одной второй принадлежит моему сыну, Олегу Сергеевичу, как наследнику по линии вложенных средств...» — Олег читал вслух, и его голос крепчал с каждым словом. — Тут нотариальное заверение, Вер. Девяносто шестой год. И свежее письмо... Господи, это мамин почерк.
Наталья, заметив, что они не уезжают, а что-то увлеченно читают, занервничала. Она подошла к сетке-рабице.
— Чего вы там третесь? А ну проваливайте! Сказала же — всё!
Вера медленно подошла к калитке. В ее руках был маленький конверт, на котором размашистым, слабеющим почерком было написано одно слово: «Наталье».
— Наташ, посмотри на это, — Вера протянула конверт через ячейки сетки.
— Что это за макулатура? — Наталья хотела было отмахнуться, но узнала почерк матери. Ее лицо вдруг побледнело. Она рывком выхватила конверт.
— Там еще документы есть, — добавила Вера холодным, звенящим голосом. — О том, что половина этого дома юридически принадлежит Олегу еще с девяностых годов.
Анна Петровна хранила это «целевое дарение», чтобы вы не переругались раньше времени. Она надеялась, что вы сами договоритесь.
Но самое интересное — в письме. Читай. Мы подождем.
Наталья дрожащими пальцами разорвала конверт. Вера видела, как бегают ее глаза по строчкам.
"Наташа, дочка, — писала Анна Петровна. — Я знаю про твои долги. Знаю, что ты втайне от всех набрала этих стр.ашных займов под бешеные проценты.
Ты думала, я не вижу, как ты мои квитанции за газ проверяла и в шкатулке рылась?
Мне больно, Наташ. Больно, что ты ждешь моей см..ерти, чтобы продать дом и раздать свои долги.
Я попросила Веру и Олега не выгонять тебя. Но и дом продать я тебе не дам.
Он — твоя страховка. Чтобы ты под забор не пошла, когда к тебе из банка придут…"
Наталья дочитала до конца и медленно опустилась прямо на корточки у забора. Письмо выпало из ее рук на холодную землю. Ее плечи затряслись.
— Она знала... — прошептала Наталья. — Она всё знала...
— Знала, — подтвердил Олег, подходя к калитке. — И всё равно пыталась тебя защитить. Даже от самой себя.
А ты? «Дарственная», «городские кр..сы»... Покажи мне свою дарственную, Наташа. Ну? Прямо сейчас.
Я вызову полицию, мы проверим ее по базе нотариусов. Покажи.
Наталья закрыла лицо руками и завыла — тонко, по-собачьи.
— Нет никакой дарственной, — выдавила она сквозь рыдания. — Я... я просто испугалась. У меня там... там такие проценты капают, Олежа.
Они звонят каждый день. Уг..рожают, что детей из школы встретят.
Я думала, продам дом, отдам всё, куплю себе комнату в общежитии... Я не знала, что делать!
— И ты решила обокрасть брата? — Вера смотрела на нее без жалости, но и без прежней ярости. Только глубокая, бесконечная усталость. — Человека, который тебе последние деньги на ремонт машины отдавал?
Наталья не отвечала. Она сидела в грязи, такая маленькая, жалкая, в чужой куртке, и вся ее спесь улетучилась, как дым на ветру.
— Вставай, — негромко сказал Олег. — Хватит сырость разводить. Соседи смотрят.
— Что вы теперь... в тюрьму меня? — Наталья подняла на них заплаканные глаза. — За мошенничество?
Олег посмотрел на Веру. В ее взгляде он прочитал то же самое, о чем думал сам. Месть — это слишком дорогое удовольствие, которое оставляет после себя только пепел.
А у них за спиной был дом, который стоил гораздо больше, чем кирпичи и доски.
— В тюрьму не отправим, — сказал Олег, и Наталья вздрогнула. — Но правила теперь будут другие.
Завтра едем к юристу. Оформляем дом в долевую собственность — по закону и по маминой воле.
— Но мне же... мне долги... — всхлипнула Наталья.
— С долгами разберемся, — отрезала Вера. — Составим график. Часть будем помогать гасить мы, часть — будешь отдавать со своей зарплаты.
Но дом ты не заложишь и не продашь. Ни одного квадратного метра. Это условие.
Будешь жить здесь, ухаживать за участком. Но чтобы больше я ни одного чужого замка здесь не видела.
Ты поняла?
Наталья часто-часто закивала, вытирая лицо рукавом.
— Поняла... Поняла. Олежа, Верочка... простите меня... стр.ашно было очень.
— Замки сейчас сменишь обратно, — добавил Олег. — И цепь эту убери. Глаза б мои ее не видели.
Мы завтра приедем с документами. И не дай бог я не досчитаюсь хоть одной маминой чашки.
Наталья вскочила и бросилась к калитке, судорожно отпирая замок. Цепь с грохотом упала на землю.
Она распахнула створки, отступая назад, приглашая их войти в некогда закрытый, «чужой» зАмок.
— Заходите... Чаю попьем... Я сейчас всё приберу, всё вымою...
— Нет, Наташ, — Вера покачала головой. — Сегодня мы не останемся. Нам нужно всё обдумать.
Они сели в машину. Олег долго не заводил двигатель, просто смотрел на дом. В окне гостиной снова горел свет, но теперь он не казался враждебным. Это был просто свет в старом доме, где жила их память.
— Знаешь, — тихо сказал Олег, поворачивая ключ зажигания. — А ведь мама была права. Она нас всех знала лучше, чем мы сами себя.
— Она была мудрой женщиной, — Вера положила руку на синий альбом, лежащий у нее на коленях. — И она знала, что ты не сможешь ее ненавидеть.
Машина медленно тронулась с места. В зеркале заднего вида Вера видела Наталью — та стояла на крыльце и смотрела им вслед, прижимая к груди мамино письмо.
Вера открыла альбом на той самой странице, где Анна Петровна, молодая и смеющаяся, стояла на фоне фундамента их будущего дома.
— Мы справимся, Олег, — сказала Вера.
— Справимся, — эхом отозвался он. — Иначе и быть не может.